«Всего семь месяцев отделяет возвращение Гумилева из первого «охотничьего» путешествия по Абиссинии и чуть более трех месяцев от возвращения из свадебного путешествия с Ахматовой в Париж от второй — самой загадочной и продолжительной поездки в Абиссинию, похожей на бегство. От кого и от чего?»
«Если бы всегда в жизни действовала булгаковская формула «рукописи не горят», то данный том эпистолярного наследия Н. С. Гумилева, скорее всего, должен был открываться письмом Ане Горенко. И на всю их переписку вряд ли хватило одного тома…»
«Я как сейчас помню мое первое впечатление от встречи с Гумилёвым и Ахматовой в их Слепневе. На веранду, где мы пили чай, Гумилёв вошел из сада; на голове — феска лимонного цвета, на ногах — лиловые носки и сандалии и к этому русская рубашка.»
«В мае 1921 года Осип Мандельштам познакомил Гумилёва с неким Владимиром Павловым — молодым энергичным человеком, поэтом, почитателем творчества Николая Степановича. Новые знакомые вскоре нашли общий язык — их отношения стали приятельскими. Питерские поэты ценили в Павлове не столько его стихи, сколько «умение доставать спирт».»
«1998 год… Какие ассоциации возникнут при упоминании этого года? А если еще и небольшая подсказка — месяц август? Ответ очевиден. Дефолт, паника, все, кажется, останавливается, благие намерения и планы летят в тартарары…»
«Мы медленно восстанавливаем свою историческую память. Первая мировая война все еще остается в России без героев, без их имен, без памятников воинам, павшим в мировой войне. Памятная дата, 90-летие начала Первой мировой войны, у нас в стране впервые отмечалась в 2004 году.»
«Эти книги были ею бережно хранимы всю жизнь. Воображаю, как прикасались к их страницам ее царственные пальцы, как следили по этим строкам ее строгие глаза, как чутье поэта то вылавливало драгоценные жемчуга, то отмечало поэтические аналоги, как волновалась памятью «огромной трагической любви» душа женщины.»
«Вернуть имя Николая Гумилёва в литературу в Советском Союзе во второй половине ХХ века пытались не раз. Но все время будто нечто мистическое возникало на пути его поэзии — то с публикаторами что-то неладное происходило, то стихи снимались цензурой в последний момент, то вмешивались неожиданно первые лица партийной иерархии.»
