Глава первая
Под шум склонившейся листвы
Среди колеблемой травы
Свирепых воинов отряд
Идет — по десятеро в ряд
Мех леопардов на плечах,
Винтовки меткие в руках,
То абиссинцы… вся страна
Их негусу покорена
И только племя Гурабе
Своей противится судьбе,
Сто жалких деревянных пик…
И рассердился Менелик.
Взошла луна, деревня спит,
Сам Дух Лесов ее хранит.
За всем следит он в тишине
Верхом на огненном слоне:
Чтоб Аурарис-носорог
Напасть на лучника не мог,
Чтоб бегемота Гумаре
Не застрелили на заре
И чтобы Азо-крокодил
От озера не отходил.
— То благосклонен, то суров,
За хвост он треплет рыжих львов.
Но, видно, и ему невмочь
Спасти деревню в эту ночь;
Как стадо бешеных быков
Пустились абиссинцы… рев,
И крик и стон — на место сна
И в тучи спряталась луна.
Отважно племя Гурабе,
Никто не помнил о себе,
Но бой ночной — как бег в мешке,
Копье не держится в руке,
Они захвачены врасплох
И слаб их деревянный бог
Но вот нежданная заря
Взошла над хижиной царя
Он сам, вспугнув ночную сонь,
Зажег губительный огонь
И встал огромен и суров,
Чтоб смерить взорами врагов;
Раздуты ноздри, взор горит,
И в грудь, широкую, как щит,
Он ударяет кулаком;
Размахивает топором:
«Кто в бой со мною вступит, кто?»
Он ждет, но не идет никто.
Смутились абиссинцы, но
Вдруг выступил Ато-Гано,
Начальник их; он был старик,
В беседе весел, в битве дик,
Но и в преклонные года
Не трепетавший никогда;
Он вынул нож и прохрипел
Врагу: «Ну ладно, будь же смел!»
И прыгнул негр к нему на грудь,
Надеясь сразу подогнуть
Ему колени, но старик
Увертливый к земле приник,
Потом кольнул его и вновь
Стал ждать, чтоб заструилась кровь.
Опять прыжок, удар опять,
Ударов некогда считать;
И негр упал, как бурелом
Пред беспощадным стариком
Гано скривил улыбкой рот,
Довольно бормоча: «ну вот!»
Уж битва кончилась и мгла
Прикрыла мертвые тела
И абиссинцы поскорей
Ловили женщин и детей
И, как рабов, между собой
Делили шумною толпой.
Но был разгневан Дух Лесов
Огнем и гулом голосов
И крови запахом; Он встал,
И вглубь лесов загрохотал:
«Эй, носороги, эй, слоны,
И все, что смелы и сильны,
Здесь безволосых обезьян
Разбушевался очень стан,
Из чащи, из болот глухих
Спешите и пугните их…
Га, га, га, га, га, га, га, го,
Да не щадите никого!»
И словно ожил темный лес
Гурьбой страшилищ и чудес;
Неслись из дальней стороны
Рассвирепевшие слоны,
И зверь, чудовищный на взгляд,
С кошачьей мордой, а рогат,
За ними. (Я мечту таю,
Что я его еще убью
И к удивленью друзей
Врагам на зависть принесу
В зоологический музей
Его пустынную красу.)
— Ага, сказал Ато Гано, —
Нам отдохнуть не суждено,
Вяжите пленных и, домой!»
И войско бросилось гурьбой.
У трупа павшего вождя
Он спотыкнулся, уходя
На мальчугана, лет семи,
Забытого его людьми.
«Ты сын вождя, ну хорошо!
Ты мой, коль я тебя нашел
Тебя зовут отныне Мик…»
Ворчал, неся его старик.
Глава вторая
В Адис-Абебе праздник был,
Гано подарок получил,
И, возвратясь из царских зал,
Он Мику весело сказал:
«Хоть был мятежник твой отец,
Но ты мне нравишься, малец.
В знак ласки руку я мою
Поцеловать тебе даю!»
Но Мик не слушал ничего
За что и высекли его.
Прошло три года. Служит Мик,
Хотя он слаб и невелик,
Когда катается Гано,
Бежит за ним, скача смешно,
Несет ружье его и щит,
У двери мула сторожит;
Порою от насмешек слуг
Он убегал в соседний луг,
Где жил, привязан на аркан,
Большой косматый павиан.
Он никого не подпускал,
Зубами щелкал и рычал
И слуги ждали, что вот, вот
Он ослабеет и умрет.
Его жалея, скоро Мик
К его характеру привык
И, видя Мика, павиан
Не бесновался как шайтан
Обнявшись и рука в руке,
На обезьяньем языке
Они делились меж собой
Мечтами о стране иной,
Где каждый счастлив, каждый сыт,
Играет вдоволь, вдоволь спит,
Поведал Мику павиан
О вольной жизни обезьян.
— Ночь целую они в горах,
Куда не доберется враг,
Где в теплой темноте пещер
Ни леопардов, ни пантер;
А утром все сбегают вниз
Есть кактус, смоквы и маис,
Порой заходят далеко
Сдоить парное молоко
У перепуганных овец,
А старый, весь седой самец,
Сев на гнездо термитов ждет
И охраняет свой народ.
Услыша гул их голосов,
Порой к ним сходит дух лесов,
И в восхищеньи без границ,
Поспешно простираясь ниц,
Они дают ему плоды
И в тыкве высохшей воды.
Старик их любит как детей,
За прихотливость их затей,
За то, что крови никогда
Не проливают их стада
И не смущают тишину,
Ведя с соседями войну.
Но есть средь них и молодцы,
Еще не старые самцы,
Которые из мирных гор
Уходят жить в степной простор;
Столкнуться с ними трусит вепрь,
Они гоняют пестрых зебр,
Для них открыты все сады,
Ключи прозрачнейшей воды,
И, слыша шаг, они сквозь сон
Приноровились различать,
То друг иль враг, и сколь силен,
И надо ль драться, иль бежать. —
Его заслушиваясь, Мик
От службы у людей отвык,
И слуги видели, что он
Вдруг стал ленив и несмышлен;
Узнав о том, Ато-Гано
Велел ему толочь пшено,
А этот труд — позорный труд,
Мужчины все его бегут.
Была довольна дворня вся,
Наказанного понося,
И даже женщины, смеясь
В него бросали пыль и грязь.
Уже был темен небосклон,
Когда работу кончил он,
Косматый друг его был зол,
Зачем так долго он не шел,
— И в этот час большой луны,
И павиан и человек,
Печальны, злы и голодны,
Вдвоем замыслили побег.
Глава третья
Давно французский консул звал
Любимца негуса, Гано,
Среди великолепных зал
Испробовать его вино
И наконец собрался тот,
С трудом, как будто шел в поход,
Прощенный Мик бежал за ним
С ружьем английским дорогим
То позади, то впереди,
Крича настойчиво: поди!
Гано у консула сидит,
Приветно смотрит, важно льстит
И консул, чтоб дивился он,
Пред ним заводит граммофон,
Игрушечный аэроплан
Порхает с кресла на диван
И электрический звонок
Звонит, не тронутый никем.
Гано довольно тянет грог,
Любезно восхищаясь всем,
И громко шепчет: «Ой ю-гут!
Ой, френджи! Все они поймут».
А в это время Мик, в саду
Держащий мула за узду,
Не налюбуется никак
Ни на диковинных собак,
Ни на оконное стекло,
Что солнце золотом зажгло,
Ни на статуи у дверей,
То Аполлонов, то зверей;
Но вот он видит, что идет
Красивый мальчик из ворот,
И обруч, словно колесо,
Он катит для игры в серсо;
— Эй, френдж, его окликнул Мик,
И мальчик обернулся вмиг.
«Ты кто?» — спросил он и другой
Поник курчавой головой,
Ответил: — «абиссинский раб». —
«Ты любишь драться?» — «Нет, я слаб», —
«Я вижу низок ты и тощ.
Отец мой консул». — «Мой был вождь».
— «Он умер?» — «Умер». — «Отчего?» —
«В бою зарезали его». —
«Пойдем играть». — «Я не могу». —
«Пойдем». — «Я мула стерегу» —
«Меня зовут Луи». — «А я
Был прозван Миком». — «Мы друзья».
И Мик, разнежась, рассказал
Что он давно бы убежал
На поиски счастливых стран
И с ним бежал бы павиан,
Когда б они могли стянуть
Воды, еды какой-нибудь,
Потом топор, иль просто нож,
Без них в пустыне пропадешь.
Луи был счастлив может быть,
Но важный проронил едва:
— «Я с вами. Я могу убить
Как мой отец слона и льва».
И убежал, но через миг
Вернулся: «На конфету, Мик!»,
И равнодушно Мик кладет
Какой-то белый шарик в рот,
Зачем, еще не знает он,
Но вдруг затрясся, удивлен,
Луи трясет его плечо,
Крича: «Проснись и на еще».
Доволен, пьян, скача домой,
Гано болтал с самим собой:
«Ну, френджи! Как они ловки
На выдумки и пустяки,
Запрятать в ящик крикуна,
Чтоб говорил он там со дна,
Им любо; Но зато в бою,
Я ставлю голову свою,
Не победит никто из них
Нас бедных, глупых и слепых.
Не обезьяны мы, и нам
Не нужен разный детский хлам».
Угрюмо слушал павиан
О мальчике из дальних стран,
О том, что Мик решил позвать
Его с собою убежать
Но долго спорить он не стал.
О камни спину почесал
И прорычал, хлебнув воды;
«Смотри, чтоб не было беды».
Глава четвертая
Луна склонялась, но чуть-чуть,
Когда они пустились в путь
Не по тропинке, сквозь бурьян,
Луи, и Мик, и Павиан.
Луи смеялся и шутил,
Мешок с мукою Мик тащил,
А павиан среди камней
Давил тарантулов и змей.
Они бежали до утра,
А на день спрятались в кустах,
И хороша была нора
В благоухающих цветах.
Они боялись, их найдут!
Кругом сновал веселый люд
Рабы, священники, жнецы,
При мулах с вьюками купцы,
А ночь настала — снова в путь!
Успели за день отдохнуть,
Идти им вдвое веселей
Средь темных и пустых полей
И замечать с хребта горы
Кой-где горящие костры;
Однажды утром, запоздав,
Они не спрятались меж трав
И не видали, что в кустах
Их ждет совсем нежданный враг,
Пантер опаснее стократ,
Огромный и рябой солдат:
Он Мика за руку схватил,
Ременным поясом скрутил.
«Мне улыбается судьба,
Поймал я беглого раба», —
Кричал. — И деньги и еду
За это всюду я найду».
Заплакал Мик, а павиан
Рычал, запрятавшись в бурьян.
Но страшно побледнев, Луи
Вдруг поднял кулаки свои
И прыгнул бешено вперед:
«Пусти, болван, пусти, урод!
Я — белый, из моей земли
Придут большие корабли
И с ними тысячи солдат…
Пусти, иль будешь сам не рад!»
«Ну, ну, — ответил, струсив, плут,
Идите с Богом, что уж тут».
Потом пошли они в глуши
Где не встречалось ни души
И слышат путники вдали
Удары бубна, гул земли
Пред ними странный караван,
Как будто огненный туман,
Пятьсот высоких негров вряд
Горящие стволы влачат,
Другие пляшут и поют,
Трубят в рога и в бубны бьют,
А на носилках из парчи
Царевна смотрит и молчит.
То дочка Мохамет-Али,
Купца из Иеменской земли,
Которого нельзя не знать, —
Так знатен он богат и стар, —
Наряды едет покупать
Из Дире-Дауа в Харрар.
Прошел, как призрак, караван
И Мик, вздыхая, говорил:
«Не надо мне счастливых стран,
Когда б рабом ее я был.
Она, поклясться я готов, —
Дочь духа доброго лесов,
Живет в немыслимом саду,
В дворце, похожем на звезду.
И никогда, и никогда
Мне, Мику, не войти туда!»
Луи смеялся: «Ну не трусь;
Войдешь, как я на ней женюсь!»
Еще два дня и им тогда
Открылась горная гряда,
Отвесной падая стеной
Куда-то в сумрак голубой
Вились карнизы вдоль стены
Пещеры страшной глубины
Чернели; около воды
Склонялись красные плоды
И слышался немолчный рев,
Гул многих тысяч голосов
Довольный крикнул павиан,
Что это город обезьян.
Глава пятая
Луи сидит на камне, Мик
Кусает сахарный тростник,
А хлопотливый павиан
Собрать подумал обезьян
И вверх и вниз, во все концы,
Уже разосланы гонцы
Они вбегают в каждый грот,
Зовут играющий народ
Сойтись и вместе обсудить,
Как им отныне надо жить,
Чтоб не стыдиться пред людьми,
Хоть и друзьями и детьми.
Собрались все и сели вкруг,
Совсем покрыв просторный луг,
Из трещин, пропастей глухих
Торчали мордочки одних,
Других с отвесной высоты
Свисали длинные хвосты;
И все галдели вереща,
Толкаясь или блох ища
И бегая вперед, назад,
Как рой веселых бесенят
Но крикнул старый павиан
«Молчать!» и замер шумный стан.
Какой-то умник произнес:
Не надо на хвосте волос,
Скорей их выщиплем и вот
Мы будем избранный народ».
«Ну это вздор», — сказал другой,
Мы лучше рев изменим свой
Что ав, да ав?! Вот ва и ва —
Совсем другое, как слова.
Но старый павиан пинок
Безжалостный ему дал в бок
И поднял лапу, говоря:
«Не то! Мы выберем царя!»
И все залаяли за ним:
«Царя, царя, хотим, хотим —
Ты самый старый, будь царем…
Нет, лучше Мика изберем…
Не надо Мика! Что нам Мик?
Луи… он властвовать привык!
Луи! Нет Мика! Нет, Луи!
И зубы острые свои
Оскалив злятся… Наконец
Решил какой-то молодец:
«Луи в штанах: он чародей…
К тому ж он белый и смешней».
Луи суровым был царем.
Он не заботился о том,
Что есть, где пить, как лучше спать,
И все сбирался воевать,
Приняв в союз других зверей,
Прогнать из Африки людей,
Иль крокодила из реки
Загнать в густые тростники,
Но ни за что его народ
Не соглашался на поход.
И огорченный властелин
Бродил печален и один.
Глава шестая
Дымился над землей туман,
И кучки сонных обезьян
Спешили в логова свои,
Когда ушел от них Луи;
Ушел, а Мик не спал всю ночь,
Тоски не в силах превозмочь;
Под утро лишь забылся он,
И взял его могучий сон
В совсем чудесную страну,
Всего вернее, на луну.
Проснулся… Старый павиан
Собрал сильнейших обезьян.
Они спустились, говоря,
Что хорошо б вернуть царя;
Порой, сплетя свои хвосты,
Чрез бездны строили мосты,
Пока пред ними темный лес
В тумане зыбком не воскрес
И не мелькнули меж стволов
Клыки и хоботы слонов,
Тогда они уселись; Мик
Пошел один и в глушь проник.
Пред ним поляны ровный круг
Кончался зарослями вдруг
И посреди его была,
Как низкий белый дом, скала.
На той скале Луи лежал,
Руками раны зажимал,
А восемь яростных пантер
Кружились возле… Из пещер
Еще спешили… Отражал
Всю ночь их мальчик и устал.
<Начало главы VII (строфы I–IV) сохранилось только в черновике — см. «Мик. Наброски»>
От дел правленья он отвык,
И, пролетая, крикнул Мик,
Ему показывая шиш:
«Зачем ты куришь, не царишь?»
И тот ответил: «Я курю
Затем, что следует царю!»
Чрез многоводный Сенегал
В трущобы Конго Мик влетел,
И как потом он проклинал
Тот неприветливый предел!
Там оголтелый людоед
С ножом за ним пустился вслед,
И голых полчища богов
Со свежей кровью на губах
Вдруг подняли ужасный рев
На каменных своих столбах.
В ловушки, скрытые средь скал,
Жираф ногами попадал.
Как ряд степей, бегущих вдаль,
Потом открылся Трансвааль,
И Мик запомнил навсегда
Деревни, села, города,
Где жили тысячи людей,
Не черных — белых, всех вождей.
У школы, дома одного,
Чуть не оставили его.
Старик, почтенный, словно царь,
Сказал: «Садись-ка за букварь!»
Забился Мик, его жираф
Вспотел, насилу ускакав.
«На север!» — крикнул Мик. И вот
Они вошли в страну болот
В верховьях Нила; там сильны
Загадочные колдуны
И могут, дергая струну,
Заставить мучиться луну.
Для них пылающий жираф
Был самой легкой из забав,
И безопасно ехал Мик
Средь заклинательных костров,
Как вдруг пред ним опять возник
Седой и мудрый дух лесов.
«Ну, ты наездник молодец!» —
Сказал он Мику как отец,
А Мик, поникнув головой,
Шептал: «Мне хочется домой!
Мне кажется, что я умру,
Коль не достану инджиру
И не понюхает мой нос
В Адис-Абебе красных роз».
Дух рассмеялся: «Ну, иди!
Ты счастье встретишь впереди.
Я ж три подарка дам тебе,
Помощников в твоей судьбе:
Теперь поймешь свободно ты,
Что шепчут звезды с высоты,
И над могилою Луи
Колени Мик склонил свои
И слышал в небе звездный крик:
— «Луи, он счастлив, он в раю,
Там Михаил Архистратиг
Его зачислил в рать свою». —
И престарелый павиан,
Что стал царем у обезьян,
Целуясь с Миком, уверял,
Что тот совсем мужчиной стал.
И встреться с ним Ато Гано,
Тому бы не было смешно.