|
Я твердо, я так сладко знаю,
С искусством иноков знаком,
Что лик жены подобен раю,
Обетованному Творцом.
Нос — это древа ствол высокий;
Две тонкие дуги бровей
Над ним раскинулись, широки,
Изгибом пальмовых ветвей.
Два вещих сирина, два глаза,
Под ними сладостно поют,
Велеречивостью рассказа
Все тайны духа выдают.
Открытый лоб — как свод небесный,
И кудри — облака над ним;
Их, верно, с робостью прелестной
Касался нежный серафим.
И тут же, у подножья древа,
Уста — как некий райский цвет,
Из-за какого матерь Ева
Благой нарушила завет.
Все это кистью достохвальной
Андрей Рублев мне начертал,
И этой жизни труд печальный
Благословеньем Божьим стал.
|
Я верно, я так сладко знаю,
С искусством иноков знаком,
Что лик жены подобен раю,
Обетованному Творцом.
Нос — это древа ствол высокий;
Две тонкие дуги бровей
Над ним раскинулись широко
Изгибом пальмовых ветвей.
Два вещих сирина, два глаза,
Под ними сладостно поют,
Велеречивостью рассказа
Все тайны духа выдают.
Широкий лоб — как свод небесный,
И кудри — облака над ним;
К ним часто с робостью прелестной
Склонялся нежный серафим.
Внизу же, у подножья древа,
Уста — как алый райский цвет,
Из-за какого матерь Ева
Благой нарушила запрет,
Все это кистью достохвальной
Андрей Рублев мне изъяснил
И с той поры досуг печальный
В восторг молитвы превратил.
|
Я верно, я так сладко знаю,
С искусством иноков знаком,
Что лик жены подобен раю,
Обетованному Творцом.
Нос — это древа ствол высокий;
Две тонкие дуги бровей
Над ним раскинулись широко
Изгибом пальмовых ветвей.
Два вещих сирина, два глаза,
Под ними сладостно поют,
Велеречивостью рассказа
Все тайны духа выдают.
Широкий лоб — как свод небесный,
И кудри — облака над ним;
К ним часто с робостью прелестной
Склонялся нежный серафим.
Внизу же, у подножья древа,
Уста, как алый райский цвет,
Из-за какого матерь Ева
Благой нарушила запрет,
Всё это кистью дивной отче
Андрей Рублев мне изъяснил,
Чтоб стал прямее и короче
Мой путь к Престолу Вышних Сил.
|
Я верно, я так сладко знаю,
С искусством иноков знаком,
Что лик жены подобен раю,
Обетованному Творцом.
Нос — это древа ствол высокий;
Две тонкие дуги бровей
Над ним раскинулись, широки,
Изгибом пальмовых ветвей.
Два вещих сирина, два глаза,
Под ними сладостно поют,
Велеречивостью рассказа
Все тайны духа выдают.
Высокий лоб — как свод небесный,
И кудри — облака над ним;
Их, верно, с робостью прелестной
Касался нежный серафим.
Внизу же, у подножья древа,
Уста — как некий райский цвет,
Из-за какого матерь Ева
Благой нарушила запрет,
Все это кистью достохвальной
Андрей Рублев мне изъяснил
И с той поры досуг печальный
В восторг молитвы превратил.
|
Я твердо, я так сладко знаю,
С искусством иноков знаком,
Что лик жены подобен раю,
Обетованному Творцом.
Нос — это древа ствол высокий;
Две узкие дуги бровей
Над ним раскинулись широко
Изгибом пальмовых ветвей.
Два вещих сирина, два глаза,
Под ними сладостно поют,
Велеречивостью рассказа
Все тайны духа выдают.
Высокий лоб — как свод небесный,
И кудри — облака над ним;
Их часто с робостью прелестной
Касался нежный серафим.
Внизу же, у подножья древа,
Уста, как некий алый цвет,
Из-за какого матерь Ева
Благой нарушила завет.
Все это кистью достохвальной
Андрей Рублев мне изъяснил
И с той поры досуг печальный
В восторг молитвы превратил.
|
Я твердо, я так сладко знаю,
С искусством иноков знаком,
Что лик жены подобен раю,
Обетованному Творцом.
Нос — это древа ствол высокий;
Две тонкие дуги бровей
Над ним раскинулись, широки,
Изгибом пальмовых ветвей.
Два вещих сирина, два глаза,
Под ними сладостно поют,
Велеречивостью рассказа
Все тайны духа выдают.
Открытый лоб — как свод небесный,
И кудри — облака над ним;
Их, верно, с робостью прелестной
Касался нежный серафим.
И тут же, у подножья древа,
Уста — как некий райский цвет,
Из-за какого матерь Ева
Благой нарушила завет.
Все это кистью достохвальной
Андрей Рублев мне начертал,
И этой жизни труд печальный,
Благословеньем Божьим стал.
|
