|
Ах, иначе в былые года
Колдовала земля с небесами,
Дива дивные зрелись тогда,
Чуда чудные деялись сами…
Позабыв Золотую Орду,
Пестрый грохот равнины китайской,
Змей крылатый в пустынном саду
Часто прятался полночью майской.
Только девушки видеть луну
Выходили походкою статной, —
Он подхватывал быстро одну,
И взмывал, и стремился обратно.
Как сверкал, как слепил и горел
Медный панцирь под хищной луною,
Как серебряным звоном летел
Мерный клекот над Русью лесною:
«Я красавиц таких, лебедей
С белизною такою молочной,
Не встречал никогда и нигде,
Ни в заморской стране, ни в восточной.
Но еще ни одна не была
Во дворце моем пышном, в Лагоре:
Умирают в пути, и тела
Я бросаю в Каспийское Море.
Спать на дне, средь чудовищ морских,
Почему им, безумным, дороже,
Чем в могучих объятьях моих
На торжественном княжеском ложе?
И порой мне завидна судьба
Парня с белой пастушеской дудкой
На лугу, где девичья гурьба
Так довольна его прибауткой».
Эти крики заслыша, Вольга
Выходил и поглядывал хмуро,
Надевал тетиву на рога
Беловежского старого тура.
|
Позабыв Золотую Орду,
Пестрый грохот равнины китайской,
Змей крылатый в пустынном саду
Часто прятался полночью майской.
Только девушки видеть луну
Выходили походкою статной, —
Он подхватывал быстро одну,
И взмывал, и стремился обратно.
Как сверкал, как слепил и горел
Крепкий панцирь под хищной луною,
Как серебряным звоном летел
Мерный клекот над Русью лесною:
«Я красавиц таких, лебедей
С негой глаз, с белизною молочной,
Не встречал никогда и нигде,
Ни в заморской стране, ни в восточной.
Улыбаются скромно уста,
Косы длинны, нежны и блестящи,
От лучей золотого креста
Грудь высокая кажется слаще.
Но еще ни одна не была
Во дворце моем княжьем, в Лагоре:
Умирают в пути, и тела
Я бросаю в Каспийское Море.
Ветер дик и вода солона,
И ночами над морем мерцанье,
Там иная у пен белизна,
Там иные у бурь восклицанья.
Спать на дне, средь чудовищ морских,
Почему им, безумным, дороже,
Чем в могучих объятьях моих
На торжественном княжеском ложе?
И порой мне завидна судьба
Парня с белой пастушеской дудкой
На лугу, где девичья гурьба
Так довольна его прибауткой».
|
Позабыв Золотую Орду,
Пестрый грохот равнины китайской,
Змей крылатый в пустынном саду
Часто прятался полночью майской.
Только девушки видеть луну
Выходили походкою статной, —
Он подхватывал быстро одну,
И взмывал, и стремился обратно.
Как сверкал, как слепил и горел
Медный панцирь под хищной луною,
Как серебряным звоном летел
Мерный клекот над Русью лесною:
«Я красавиц таких, лебедей
С негой глаз, с белизною молочной,
Не встречал никогда и нигде,
Ни в заморской стране, ни в восточной.
Улыбаются скромно уста,
Косы длинны, нежны и блестящи,
От лучей золотого креста
Грудь высокая кажется слаще.
Но еще ни одна не была
Во дворце моем княжьем, в Лагоре:
Умирают в пути, и тела
Я бросаю в Каспийское Море.
Ветер дик и вода солона,
И ночами над морем мерцанье,
Там иная у пен белизна,
Там иные у бурь восклицанья.
Спать на дне, средь чудовищ морских,
Почему им, безумным, дороже,
Чем в могучих объятьях моих
На торжественном княжеском ложе?
И порой мне завидна судьба
Парня с белой пастушеской дудкой
На лугу, где девичья гурьба
Так довольна его прибауткой».
|
Марии Левберг
Позабыв Золотую Орду,
Пестрый грохот равнины китайской,
Змей крылатый в пустынном саду
Часто прятался полночью майской.
Только девушки видеть луну
Выходили походкою статной, —
Он подхватывал быстро одну,
И взмывал, и стремился обратно.
Как сверкал, как слепил и горел
Медный панцирь под хищной луною,
Как серебряным звоном летел
Мерный клекот над Русью лесною:
«Я красавиц таких, лебедей
С негой глаз, с белизною молочной,
Не встречал никогда и нигде,
Ни в заморской стране, ни в восточной.
Улыбаются скромно уста,
Косы длинны, нежны и блестящи,
От лучей золотого креста
Грудь высокая кажется слаще.
Но еще ни одна не была
Во дворце моем, в древнем Лахоре.
Умирают в пути, и тела
Я бросаю в Каспийское Море.
Ветер дик и вода солона,
И ночами над морем мерцанье,
Там иная у пен белизна,
Там иные у бурь восклицанья.
Спать на дне, средь чудовищ морских,
Почему им милей и дороже
Чем в могучих объятьях моих
На торжественном княжеском ложе?
Меж любовью моей и судьбой
Так постылы старинные распри
Неужели и этой — покой
Даст один отуманенный Каспий?
|
Ах, иначе в былые года
Обнималась земля с небесами,
Чуда чудные зрелись тогда,
Дива дивные деялись сами…
Позабыв Золотую Орду,
Пестрый грохот равнины китайской,
Змей крылатый в пустынном саду
Часто прятался полночью майской.
Только девушки видеть луну
Выходили походкою статной, —
Он подхватывал быстро одну,
И взмывал, и стремился обратно.
Как сверкал, как слепил и горел
Медный панцирь под хищной луною,
Как серебряным звоном летел
Мерный клекот над Русью лесною:
«Я красавиц таких, лебедей
С блеском глаз, с белизною молочной,
Не встречал никогда и нигде,
Ни в заморской стране, ни в восточной.
Но еще ни одна не была
Во дворе моем царском, в Лагоре:
Умирают в пути, и тела
Я бросаю в Каспийское Море.
И порой мне завидна судьба
Парня с белой пастушеской дудкой
На лугу, где девичья гурьба
Так довольна его прибауткой».
Эти крики заслыша, Вольга
Выходил и поглядывал хмуро,
Нацеплял тетиву на рога
Беловежского старого тура.
|
Позабыв Золотую Орду,
Пестрый грохот равнины китайской,
Змей крылатый в пустынном саду
Часто прятался полночью майской.
Только девушки видеть луну
Выходили походкою статной, —
Он подхватывал быстро одну,
И взмывал, и стремился обратно.
Как сверкал, как слепил и горел
Медный панцирь под хищной луною,
Как серебряным звоном летел
Мерный клекот над Русью лесною:
«Я красавиц таких, лебедей
С белизною такою молочной,
Не встречал никогда и нигде,
Ни в заморской стране, ни в восточной.
Улыбаются скромно уста,
Косы длинны, нежны и блестящи,
От лучей золотого креста
Грудь высокая кажется слаще.
Но еще ни одна не была
Во дворце моем пышном, в Лагоре:
Умирают в пути, и тела
Я бросаю в Каспийское Море.
Ветер дик и вода солона,
И ночами над морем мерцанье,
Там иная у пен белизна,
Там иные у бурь восклицанья.
Спать на дне, средь чудовищ морских,
Почему им, безумным, дороже,
Чем в могучих объятьях моих
На торжественном княжеском ложе?
И порой мне завидна судьба
Парня с белой пастушеской дудкой
На лугу, где девичья гурьба
Так довольна его прибауткой».
|
В глухом монастырском саду,
Где хлещет река под обрывом,
Да веришь себе на беду
Высоким развесистым ивам,
Закатам и песням, и снам,
Своим и весны баловницы,
И даже лукавым губам,
Куда-то спешащей черницы,
Где, плача, не ждешь ничего,
Живешь, ничего не умея,
Я встретил в канаве его,
Огнистого древнего змея.
<Черта>
Позабыв Золотую Орду,
Пестрый грохот равнины китайской,
Он залег в монастырском саду
В мяте сладкой полуночью майской.
Что ни шаг, то болото и гать,
Где пиявки, что верные палки,
Да из мелкого омута встать
Все хотят, но не могут русалки.
|
