Улыбнулась и вздохнула,
Догадавшись о покое,
И последний раз взглянула
На ковры и на обои.
Красный шарик уронила
На вино в узорный кубок
И капризно помочила
В нем кораллы нежных губок.
И живая тень румянца
Заменилась тенью белой,
И, как в странной позе танца,
Искривясь, поникло тело.
И чужие миру звуки
Издалека набегают,
И незримый бисер руки,
Задрожав, перебирают.
На ковре она трепещет,
Словно белая голубка,
А отравленная блещет
Золотая влага кубка.
Впервые: Раннее утро. 1907. 22 декабря, без заглавия, с пометой «Париж», с вариантами. Автограф 1 без заглавия в письме Брюсову от 2 октября (н. ст.) 1907 г. (РГБ. Ф. 386. К. 84. Ед. хр. 18. Л. 41). В ст. 11 вместо «странной» ранее было: «страстной». В ст. 14 вместо «набегают» ранее было: «наплывают». Автограф 2 без заглавия в письме Брюсову 2–16 октября 1907 г. (Там же. Ед. хр. 20. Л. 40 об.). Ещё один автограф — архив Лозинского. Датируется по дате письма к Брюсову.
И. Г. Кравцова указывала на сюжетную перекличку этого стихотворения с повестью Э. По «Лигейя» (Н. Гумилев и русский Парнас: Материалы научной конференции 17–19 сентября 1991 г. СПб.: Музей Анны Ахматовой в Фонтанном Доме, 1992. С. 54). Ср. также со стихотворением В. Я. Брюсова «Последний пир».
Ст. 1 — ср.: «Наконец она стряхнула / Обветшалый свой убор, / Улыбнулась и вздохнула / И открыла ясный взор...» (В. С. Соловьев).
Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».
