Содержание

Стихи

Мик

Сквозь голубую темноту
Неслышно от куста к кусту
Переползая словно змей,
Среди трясин, среди камней
Свирепых воинов отряд
Идет — по десятеро в ряд.
Мех леопарда на плечах,
Меч на боку, ружье в руках. —
То абиссинцы; вся страна
Их негусу покорена,
И только племя Гурабе
Своей противится судьбе,
Сто жалких деревянных пик —
И рассердился Менелик.

Взошла луна, деревня спит,
Сам Дух Лесов ее хранит.
За всем следит он в тишине,
Верхом на огненном слоне:
Чтоб Аурарис-носорог
Напасть на спящего не мог,
Чтоб бегемота Гумаре
Не окружили на заре
И чтобы Азо-крокодил
От озера не отходил;
То благосклонен, то суров,
За хвост он треплет рыжих львов.
Но, видно, и ему невмочь
Спасти деревню в эту ночь!
Как стая бешеных волков,
Враги пустились… Страшный рев
Раздался, и в ответ ему
Крик ужаса прорезал тьму.
Отважно племя Гурабе,
Давно приучено к борьбе,
Но бой ночной — как бег в мешке,
Копье не держится в руке,
Они захвачены врасплох,
И слаб их деревянный бог.

Но вот нежданная заря
Взошла над хижиной царя.
Он сам, вспугнув ночную сонь,
Зажег губительный огонь
И вышел, страшный и нагой,
Маша дубиной боевой.
Раздуты ноздри, взор горит,
И в грудь, широкую как щит,
Он ударяет кулаком…
Кто выйдет в бой с таким врагом?
Смутились абиссинцы — но
Вдруг выступил Ато-Гано,
Начальник их. Он был старик,
В собраньях вежлив, в битве дик,
На все опасные дела
Глядевший взорами орла.
Он крикнул: «Э, да ты не трус!
Все прочь — я за него возьмусь».

Дубину поднял негр; старик
Увертливый к земле приник,
Пустил копье, успел скакнуть
Всей тяжестью ему на грудь,
И, оглушенный, сделал враг
Всего один неловкий шаг,
Упал, и грудь его рассек
С усмешкой старый человек.
Шептались воины потом,
Что под сверкающим ножом
Как будто огненный язык
Вдруг из груди его возник
И скрылся в небе словно пух.
То улетал могучий дух,
Чтоб стать бродячею звездой,
Огнем болотным в тьме сырой
Или поблескивать едва
В глазах пантеры или льва.

Но был разгневан Дух Лесов
Огнем и шумом голосов
И крови запахом — он встал,
Подумал и загрохотал:
«Эй, носороги, эй, слоны,
И все, что злобны и сильны,
От пастбища и от пруда
Спешите, буйные, сюда,
Ого-го-го, ого-го-го!
Да не щадите никого».
И словно ожил темный лес
Ордой страшилищ и чудес;
Неслись из дальней стороны
Освирепелые слоны,
Открыв травой набитый рот,
Скакал, как лошадь, бегемот,
И зверь, чудовищный на взгляд,
С кошачьей мордой, а рогат —
За ними. Я мечту таю,
Что я его еще убью
И, к удивлению друзей,
Врагам на зависть, принесу
В зоологический музей
Его пустынную красу.

«Ну, ну, — сказал Ато-Гано, —
Здесь и пропасть немудрено,
Берите пленных — и домой!»
И войско бросилось гурьбой.
У трупа мертвого вождя
Гано споткнулся, уходя,
На мальчугана лет семи,
Забытого его людьми.
«Ты кто?» — старик его спросил,
Но тот за палец укусил
Гано. «Ну, верно, сын царя», —
Подумал воин, говоря:
«Тебя с собою я возьму,
Ты будешь жить в моем дому».
И лишь потом узнал старик,
Что пленный мальчик звался Мик.

В Адис-Абебе праздник был,
Гано подарок получил,
И, возвратясь из царских зал,
Он Мику весело сказал:
«Сняв голову, по волосам
Не плачут. Вот теперь твой дом;
Служи и вспоминай, что сам
Авто-Георгис был рабом».
Прошло три года. Служит Мик,
Хоть он и слаб, и невелик.
То подметает задний двор,
То чинит прорванный шатер,
А поздно вечером к костру
Идет готовить инджиру
И, получая свой кусок,
Спешит в укромный уголок,
А то ведь сглазят на беду
Его любимую еду.

Порою от насмешек слуг
Он убегал на ближний луг,
Где жил, привязан на аркан,
Большой косматый павиан.
В глухих горах Ато-Гано
Его поймал не так давно
И ради прихоти привез
В Адис-Абебу, город роз.
Он никого не подпускал,
Зубами щелкал и рычал,
И слуги думали, что вот
Он ослабеет и умрет.
Но злейшая его беда
Собаки были; те всегда
Сбегались лаять перед ним,
И, дикой яростью томим,
Он поднимался на дыбы,
Рыл землю и кусал столбы.

Лишь Мик, вооружась кнутом,
Собачий прекращал содом.
Он приносил ему плоды
И в тыкве срезанной воды,
Покуда пленник не привык,
Что перед ним проходит Мик.

И наконец они сошлись:
Порой, глаза уставя вниз,
Обнявшись и рука в руке,
На обезьяньем языке
Они делились меж собой
Мечтами о стране иной,
Где обезьяньи города,
Где не дерутся никогда,
Где каждый счастлив, каждый сыт,
Играет вволю, вволю спит.

И клялся старый павиан
Седою гривою своей,
Что есть цари у всех зверей
И только нет у обезьян.
Царь львов — лев белый и слепой,
Венчан короной золотой,
Живет в пустыне Сомали,
Далеко на краю земли.
Слоновий царь — он видит сны
И, просыпаясь, говорит,
Как поступать должны слоны,
Какая гибель им грозит.
Царица зебр — волшебней сна,
Скача, поспорит с ветерком,
Давно помолвлена она
Со страусовым королем.
Но по пустыням говорят,
Есть зверь сильней и выше всех,
Как кровь рога его горят,
И лоснится кошачий мех.
Он мог бы первым быть царем,
Но он не думает о том,
И если кто его встречал,
Тот быстро чах и умирал.

Заслушиваясь друга, Мик
От службы у людей отвык,
И слуги видели, что он
Вдруг стал ленив и несмышлен.
Узнав о том, Ато-Гано
Его послал толочь пшено,
А этот труд — для женщин труд,
Мужчины все его бегут.
Была довольна дворня вся,
Наказанного понося,
И даже девочки, смеясь,
В него бросали сор и грязь.

Уже был темен небосклон,
Когда работу кончил он,
И, от досады сам не свой,
Не подкрепившись инджирой,
Всю ночь у друга своего
Провел с нахмуренным лицом
И плакал на груди его
Мохнатой, пахнущей козлом.
Когда же месяц за утес
Спустился, дивно просияв,
И ветер утренний донес
К ним благовонье диких трав,
И павиан, и человек
Вдвоем замыслили побег.

Давно французский консул звал
Любимца негуса, Гано,
Почтить большой посольский зал,
Испробовать его вино,
И наконец собрался тот
С трудом, как будто шел в поход.
Был мул белей, чем полотно,
Был в красной мантии Гано,
Прощенный Мик бежал за ним
С ружьем бельгийским дорогим,
И крики звонкие неслись:
«Прочь все с дороги! Сторонись!»

Гано у консула сидит,
Приветно смотрит, важно льстит,
И консул, чтоб дивился он,
Пред ним заводит граммофон,
Игрушечный аэроплан
Порхает с кресла на диван,
И электрический звонок
Звонит, нетронутый никем.
Гано спокойно тянет грог,
Любезно восхищаясь всем,
И громко шепчет: «Ой ю гут!
Ой френджи, все они поймут».

А в это время Мик, в саду
Держащий мула за узду,
Не налюбуется никак
Ни на диковинных собак,
Ни на сидящих у дверей
Крылатых каменных зверей.
Как вдруг он видит, что идет
Какой-то мальчик из ворот,
И обруч, словно колесо,
Он катит для игры в серсо.
И сам он бел, и бел наряд,
Он весел, словно стрекоза,
И светлым пламенем горят
Большие смелые глаза.
Пред Миком белый мальчик стал,
Прищурился и засвистал:
«Ты кто?» — «Я абиссинский раб». —
«Ты любишь драться?» — «Нет, я слаб». —
«Отец мой консул». — «Мой вождем
Был». — «Где же он?» — «Убит врагом». —
«Меня зовут Луи». — «А я
Был прозван Миком». — «Мы друзья».

И Мик, разнежась, рассказал
Про павиана своего,
Что с ним давно б он убежал
И не настигли бы его,
Когда б он только мог стянуть
Кремень, еды какой-нибудь,
Топор иль просто крепкий нож;
Без них в пустыне пропадешь.
А там охотой можно жить,
Никто его не будет бить,
Иль стать царем у обезьян,
Как обещался павиан.
Луи промолвил: «Хорошо,
Дитя, что я тебя нашел!
Мне скоро минет десять лет,
И не был я еще царем.
Я захвачу мой пистолет,
И мы отправимся втроем.
Смотри: за этою горой
Дождитесь в третью ночь меня;
Не пропадете вы со мной
Ни без еды, ни без огня».
Он важно сдвинул брови; вдруг
Пронесся золотистый жук,
И мальчик бросился за ним,
А Мик остался недвижим.
Он был смущен и удивлен,
Он думал: «Это, верно, сон», —
В то время как лукавый мул
Жасмин и розы с клумб тянул.

Доволен, пьян, скача домой,
Гано болтал с самим собой:
«Ой френджи! Как они ловки
На выдумки и пустяки!
Запрятать в ящик крикуна,
Чтоб говорил он там со дна,
Им любо! Но зато в бою,
Я ставлю голову свою,
Не победит никто из них
Нас, бедных, глупых и слепых.
Не обезьяны мы, и нам
Не нужен разный детский хлам».
А Мик, в мечтаньях о Луи,
Шаги не рассчитав свои,
Чуть не сорвался с высоты
В переплетенные кусты.

Угрюмо слушал павиан
О мальчике из дальних стран,
Что хочет, свой покинув дом,
Стать обезьяньим королем.
Звериным сердцем чуял он,
Что в этом мире есть закон,
Которым каждому дано
Изведать что-нибудь одно:
Тем — жизнь средь городских забав,
Тем — запахи пустынных трав.
Но долго спорить он не стал.
Вздохнул, под мышкой почесал
И пробурчал, хлебнув воды:
«Смотри, чтоб не было беды!»

Луна склонялась, но чуть-чуть,
Когда они пустились в путь
Через канавы и бурьян,
Луи, и Мик, и павиан.
Луи смеялся и шутил,
Мешок с мукою Мик тащил,
А павиан среди камней
Давил тарантулов и змей.
Они бежали до утра,
А на день спрятались в кустах,
И хороша была нора
В благоухающих цветах.

Однажды утром, запоздав,
Они не спрятались средь трав,
И встретил маленький отряд
Огромный и рябой солдат.
Он Мика за руку схватил,
Ременным поясом скрутил.
«Мне улыбается судьба,
Поймал я беглого раба! —
Кричал. — И деньги, и еду
За это всюду я найду».
Заплакал Мик, а павиан
Рычал, запрятавшись в бурьян.
Но, страшно побледнев, Луи
Вдруг поднял кулаки свои
И прыгнул бешено вперед:
«Пусти, болван, пусти, урод!
Я — белый, из моей земли
Придут большие корабли
И с ними тысячи солдат…
Пусти иль будешь сам не рад!» —
«Ну, ну, — ответил, струсив, плут, —
Идите с Богом, что уж тут».

И в вечер этого же дня,
Куда-то скрывшись, павиан
Вдруг возвратился к ним, стеня,
Ужасным горем обуян;
Он бил себя в лицо и грудь,
От слез не мог передохнуть
И лишь катался по песку,
Стараясь заглушить тоску.
Увидя это, добрый Мик
Упал и тоже поднял крик
Такой, что маленький шакал
Его за милю услыхал.
И порешил, пускаясь в путь:
«Наверно, умер кто-нибудь».
Луи, не зная их беды,
К ручью нагнулся поскорей
И, шляпой зачерпнув воды,
Плеснул на воющих друзей,
И павиан, прервав содом,
Утершись, тихо затянул:
«За этою горой есть дом,
И в нем живет мой сын в плену.
Я видел, как он грыз орех,
В сторонке сидя ото всех.
Его я шепотом позвал,
Меня узнал он, завизжал,
И разлучил нас злой старик,
С лопатой выскочив на крик.
Его немыслимо украсть,
Там псы могучи и хитры,
И думать нечего напасть,
Там ружья, копья, топоры».
Луи воскликнул: «Ну, смотри!
Верну я сына твоего,
Но только выберешь в цари
У вас меня ты одного».
Он принял самый важный вид,
Пошел на двор и говорит:
«Я покупаю обезьян.
У вас есть крошка павиан,
Продайте!» — «Я не продаю», —
Старик в ответ. «А я даю
Вам десять талеров». — «Ой! Ой!
Да столько стоит бык большой.
Бери». И вот Луи понес
Виновника столь горьких слез.
Над сыном радостный отец
Скакал, как мячик; наконец
Рванул его за хвост, любя.
«Что, очень мучили тебя?» —
«Я никаких не видел мук;
Хозяин мой — мой первый друг!
Я ем медовые блины,
Катаю обруч и пляшу,
Мне сшили красные штаны,
Я их по праздникам ношу».
И рявкнул старый павиан:
«Ну, если это не обман,
Тебе здесь нечего торчать!
Вернись к хозяину опять.
Стремись науки все пройти:
Трубить, считать до десяти…
Когда ж умнее станешь всех,
Тогда и убежать не грех!»

Луны уж не было, и высь
Как низкий потолок была
Но звезды крупные зажглись,
И стала вдруг она светла,
Переливалась… А внизу
Стеклянный воздух ждал грозу.
И слышат путники вдали
Удары бубна, гул земли.
И видят путники: растет
Во мгле сомнительный восход.
Пятьсот огромных негров в ряд
Горящие стволы влачат.
Другие пляшут и поют,
Трубят в рога и в бубны бьют.
А на носилках из парчи
Царевна смотрит и молчит.
То дочка Мохамед-Али,
Купца из Иеменской земли,
Которого нельзя не знать,
Так важен он, богат и стар,
Наряды едет покупать
Из Дире-Дауа в Харрар.
В арабских сказках принца нет,
Калифа, чтобы ей сказать:
«Моя жемчужина, мой свет,
Позвольте мне вам жизнь отдать!»
В арабских сказках гурий нет,
Чтоб с этой девушкой сравнять.

Печальный, долгий, кроткий взор
Царевна подняла в упор
На гордого Луи и вдруг,
Вдруг прыснула… И все вокруг
Захохотали. Словно гром
Раздался в воздухе ночном:
Ведь хохотали все пятьсот
Огромных негров, восемьсот
Рабов, и тридцать поваров,
И девятнадцать конюхов.
Но подала царевна знак,
Все выстроились кое-как
И снова двинулись вперед,
Держась от смеха за живот.
Когда же скрылся караван,
Тоскуя, Мик заговорил:
«Не надо мне волшебных стран,
Когда б рабом ее я был.
Она, поклясться я готов, —
Дочь Духа доброго Лесов,
Живет в немыслимом саду,
В дворце, похожем на звезду
И никогда, и никогда
Мне, Мику, не войти туда».
Луи воскликнул: Ну, не трусь,
Войдешь, как я на ней женюсь».

Еще три дня, и их глазам
Предстал, как первобытный храм,
Скалистый и крутой отвес,
Поросший редкою сосной,
Вершиной вставший до небес,
Упершийся в дремучий лес
Своею каменной пятой.
То был совсем особый мир:
Чернели сотни круглых дыр,
Соединяясь меж собой
Одною узкою тропой;
И как балконы, здесь и там
Площадки с глиной по краям
Висели, и из всех бойниц
Торчали сотни страшных лиц.
Я, и ложась навеки в гроб,
Осмелился бы утверждать,
Что это был ни дать ни взять
Американский небоскреб.
В восторге крикнул павиан,
Что это город обезьян.

По каменистому хребту
Они взошли на высоту;
Мик тихо хныкал, он устал,
Луи же голову ломал,
Как пред собой он соберет
На сходку ветреный народ.
Но павиан решил вопрос:
Обезьяненка он принес
И начал хвост ему щипать,
А тот — визжать и верещать;
Таков обычай был, и вмиг
Все стадо собралось на крик.

И начал старый павиан:
«О племя вольных обезьян,
Из плена к вам вернулся я,
Со мной пришли мои друзья,
Освободители мои,
Чтоб тот, кого мы изберем,
Стал обезьяньим королем…
Давайте изберем Луи».
Он, кончив, важно замолчал,
Луи привстал, и Мик привстал,
Кругом разлился страшный рев,
Гул многих сотен голосов:
«Мы своего хотим царем!»
«Нет, лучше Мика изберем!» —
«Луи!» — «Нет, Мика!» — «Нет, Луи!»
Все, зубы белые свои
Оскалив, злятся… Наконец
Решил какой-то молодец:
«Луи с ружьем, он — чародей…
К тому ж он белый и смешней».

Луи тотчас же повели
На холмик высохшей земли,
Надев на голову ему
Из трав сплетенную чалму
И в руки дав слоновый клык,
Знак отличительный владык.
И, мир преображая в сад
Алеющий и золотой,
Горел и искрился закат
За белокурой головой.
Как ангел мил, как демон горд,
Луи стоял один средь морд
Клыкастых и мохнатых рук,
К нему протянутых вокруг.
Для счастья полного его
Недоставало одного:
Чтобы сестра, отец и мать
Его могли здесь увидать,
Хоть силою волшебных чар,
И в «Вокруг света» обо всем
Поведал мальчикам потом
Его любимый Буссенар.

Луи суровым был царем.
Он не заботился о том,
Что есть, где пить, как лучше спать,
А все сбирался воевать,
Хотел идти, собрав отряд,
Отнять у злобной львицы львят
Иль крокодила из реки
Загнать в густые тростники,
Но ни за что его народ
Не соглашался на поход,
И огорченный властелин
Бродил, печален и один.
Спускался он на дно пещер,
Где сумрак ядовит и сер
И где увидеть вы могли б
В воде озер безглазых рыб.
Он поднимался на утес,
Собой венчавший весь откос,
И там следил, как облака
Ваяет Божия рука.
Но лишь тогда бывал он рад,
Когда смотрел на водопад,
Столбами пены ледяной
Дробящийся над крутизной.
К нему тропа, где вечно мгла,
В колючих зарослях вела,
И мальчик знал, что не спроста
Там тишина и темнота
И даже птицы не поют,
Чтоб оживить глухой приют.
Там раз в столетие трава,
Шурша, вскрывается, как дверь.
С рогами серны, с мордой льва
Приходит пить какой-то зверь.
Кто знает, где он был сто лет
И почему так стонет он
И заметает лапой след,
Хоть только ночь со всех сторон,
Да, только ночь, черна как смоль,
И страх, и буйная вода,
И в стонах раненого боль,
Не гаснущая никогда…

Но все наскучило Луи —
Откос, шумящие струи,
Забавы резвых обезьян
И даже Мик и павиан.
Сдружился он теперь с одной
Гиеной старой и хромой,
Что кралась по ночам на скат,
Чтоб воровать обезьянят.
Глазами хитрыми змеи
Она смотрела на Луи
И заводила каждый раз
Лукавый, льстивый свой рассказ:
Он, верно, слышал, что внизу,
В большом тропическом лесу,
Живут пантеры? Вот к кому
Спуститься надо бы ему!
Они могучи и смелы,
Бросаются быстрей стрелы,
И так красив их пестрый мех,
Что им простится всякий грех.

Напрасно друга Мик молил,
Глухим предчувствием томим,
Чтоб он навек остался с ним
И никуда не уходил.
Луи, решителен и быстр,
Сказал: «Ты только мой министр!
Тебе я власть передаю,
И скипетр, и чалму мою,
И мой просторный царский дом,
А сам я буду королем
Не этих нищенских пещер,
А леопардов и пантер».
Ушел, и огорчился стан
Всегда веселых обезьян.
Они влезали на карниз,
Внимательно смотрели вниз.
Оттуда доносился рев
Им незнакомых голосов,
И горько плакали они,
Минувшие припомнив дни
И грустно думая о том,
Что сталось с гневным их царем.

Едва под утро Мик уснул.
Во сне он слышал страшный гул,
Он видел мертвого отца,
И лился пот с его лица.
Проснулся… Старый павиан
Собрал храбрейших обезьян.
Они спускаться стали вниз,
Держась за ветви, за карниз,
Переплетя свои хвосты,
Над бездной строили мосты,
Пока пред ними дикий лес
Не встал, а город не исчез
И не мелькнули средь стволов
Клыки и хоботы слонов.

Долина им была видна,
Деревьями окружена,
И посреди большой утес,
Что мхом и травами оброс.
На нем один лежал Луи
И раны зажимал свои.
Вперив в пространство мутный взор,
Чуть поднимал он свой топор,
А восемь яростных пантер
Пред ним кружились; из пещер
Еще спешили… Отражал
Всю ночь их мальчик и устал.
Как град камней, в траву полян
Сорвалась стая обезьян,
И силою живой волны
Пантеры были сметены
И отступили… С плачем Мик
К груди товарища приник.
Луи в бреду ему шептал,
Что он царем и здесь бы стал,
Когда б не гири на ногах,
Не красный свет в его глазах
И не томящий; долгий звон…
И незаметно умер он.

Тогда, хромая, из кустов
Гиена выбежала; рев
Раздался, яростен и груб:
«Он мой! Скорей отдайте труп!»
Смутилась стая обезьян,
Но прыгнул старый павиан
С утеса на гиену вниз
И горло мерзкой перегрыз.

Где пальмы веером своим
Кивают облакам седым,
Где бархатный ковер лугов
Горит, весь алый от цветов,
И где журчит, звенит родник,
Зарыл Луи печальный Мик.
Там ласточки с огнем в глазах
Щебечут, милые, в ветвях;
Они явились издали,
Из франкской, может быть, земли,
И щебетали свой привет
Перед готическим окном,
Где увидал впервые свет
Луи в жилище родовом.

И над могилой друга Мик
Запел: «Луи, ты был велик,
Была сильна твоя рука,
Белее зубы молока!
Зачем, зачем, зачем в бою
Не принял помощь ты мою,
Зачем, зачем, когда ты пал,
Ты павиана не позвал?
Уж лучше б пуля иль копье
Дыханье вырвало твое!
Не помиришься ты с врагом…
Все это кажется мне сном!»
Завыл печальный павиан,
Завыла стая обезьян,
И вот на шум их голосов,
Горя как месяц в вышине,
Явился мощный Дух Лесов
Верхом на огненном слоне,
Остановился и взглянул,
И грозно крикнул Мику: «Ну?»
Когда ж узнал он обо всем,
Широким пальмовым листом
Он вытер слезы на глазах…

«Я перед Миком в должниках:
В ту ночь, как племя Гурабе
Изнемогало в злой борьбе,
Болтая с месяцем как раз,
Я не пришел к нему, не спас.
О чем бы ни мечтал ты, Мик,
Проси — все даст тебе старик».
И поднял руки Мик свои
И медленно проговорил:
«Мне видеть хочется Луи
Таким, каким он в жизни был». —
«Он умер». — «Пусть и я умру». —
«Но он в аду». — «Пойду и в ад!
Я брошусь в каждую дыру,
Когда в ней мучится мой брат». —
«Ну, если так — не спорю я!
Вдоль по течению ручья
Иди три дня, потом семь дней
Через пустыню черных змей.
Там у чугунной двери в ад,
С кошачьей мордой, но рогат,
Есть зверь, и к брату твоему
Дорога ведома ему.
Но тем, кто раз туда попал,
Помочь не в силах даже я.
Смотри ж!» Но Мик уже бежал
Вдоль по течению ручья.

В отвесной каменной стене,
Страшна, огромна и черна,
Виднелась дверь из чугуна
На неприступной вышине.
Усталый, исхудалый Мик
Пред нею головой поник
И стонет: «Больше нет пути,
Не знаю я, куда идти,
Хоть сам могучий Дух Лесов —
Хранитель мой и мой покров».

Тут медленно открылась дверь,
И медленно явился зверь
С кошачьей мордой, а рогат.
И Мик потупил в страхе взгляд,
Но в дверь вступил. Они пошли
По коридору, где в пыли
Валялись тысячи костей
Рыб, птиц, животных и людей.
Как та страшна была тропа!
Там бормотали черепа,
Бычачьи двигались рога,
Ища незримого врага,
И гнулись пальцы мертвецов,
Стараясь что-нибудь поймать…
Но вот прошли широкий ров,
И легче сделалось дышать.

Там им открылся мир иной,
Равнина с лесом и горой,
Необозримая страна,
Жилище душ, которых нет.
Над ней струила слабый свет
Великолепная луна;
Не та, которую ты сам
Так часто видишь по ночам,
А мать ее, ясна, горда,
Доисторических времен,
Что умерла еще тогда,
Как мир наш не был сотворен.
Там тени пальм и сикомор
Росли по склонам черных гор,
Где тени мертвых пастухов
Пасли издохнувших коров.
Там тень охотника порой
Ждала, склоняясь над норой,
Где сонно грызли тень корней
Сообщества бобров-теней.
Но было тихо все вокруг,
Ни вздох, ни лепет струй, ни стук
Не нарушал молчанья. Зверь
Промолвил Мику: «Ну, теперь
Ищи! А сам устало лег,
Уткнувшись мордою в песок.

За каждый куст, за каждый пень,
Хотя тот куст и пень — лишь тень,
В пещеру, в озеро, в родник,
Идя, заглядывает Мик.
За тенью дикого волчца
Он своего узнал отца,
Сидевшего, как в старину,
На грязной, бурой шкуре гну.
Мик, плача, руки протянул,
Но тот вздохнул и не взглянул,
Как будто только ветерок
Слегка его коснулся щек.
Как мертвецы не видны нам,
Так мы не видны мертвецам.

Но нет нигде, нигде Луи.
Мик руки заломил свои,
Как вдруг он бросился бежать
Туда, где зверь улегся спать.
«Скорей вставай! — кричит ему. —
И отвечай мне, почему
Здесь только черные живут,
А белых я не видел тут?»
Зверь поднял страшные глаза:
«Зачем ты раньше не сказал!
Все белые — как колдуны,
Все при рожденье крещены,
Чтоб после смерти их Христос
К себе на небеса вознес.
Наверх направь шаги свои
И жаворонка излови.
Он чист, ему неведом грех,
И он летает выше всех.
Вот три зерна (их странен вид,
Они росли в мозгу моем),
Когда их съест, заговорит
Он человечьим языком».

Как было радостно опять
Пустыню Мику увидать.
Услышать ветер и родник,
И попугаев резкий крик!
Он сделал из волос силок
И жаворонка подстерег,
И выпустил его, одно
Сначала дав ему зерно.
Опять, влюбленный в Божий свет,
Свободный жаворонок ввысь
Помчался, и ему вослед
Надежды Мика понеслись.
Когда же птица с высоты
Упала камнем, чуть дыша,
«Ну что? Скажи, что видел ты?» —
Мик теребил его, спеша.
«Я видел красных райских птиц,
Они прекраснее зарниц,
В закатных тучах гнезда вьют
И звезды мелкие клюют.
Они клялись мне, что твой друг
Попал в седьмой небесный круг,
Перед которым звездный сад
Черней, чем самый черный ад».

Мик дал ему еще зерно,
Целуя и прося одно,
И взвился жаворонок вновь,
Хоть в нем и холодела кровь.
Он только через день упал
И больше часа не дышал,
Но наконец проговорил:
«Средь отдаленнейших светил,
За гранью Божьего огня
Я встретил ангела, что пел
Про человеческий удел,
Алмазным панцирем звеня:
«Пусть ни о чем не плачет Мик:
Луи высоко, он в раю,
Там Михаил Архистратиг
Его зачислил в рать свою».

Его целуя горячо,
Мик попросил: «Крылатый друг,
Молю, вот съешь зерно еще
И полети в надзвездный круг».
И жаворонок третий раз
Поднялся и пропал из глаз.
Три дня ждал жаворонка Мик
И к ожиданию привык,
Когда свалился на песок
Холодный пуховой комок.
Такое видеть торжество
Там жаворонку довелось,
Что сердце слабое его
От радости разорвалось.

Дуглас, охотник на слонов,
Сердился: ужин не готов,
Любимый мул его издох,
И новый проводник был плох.
Он взял ружье и вышел в лес,
На пальму высохшую влез
И ждал. Он знал, что здесь пойдет
На водопой лесной народ,
А у него мечта одна —
Убить огромного слона,
Особенно когда клыки
И тяжелы, и велики.
Вот засветился Южный Крест,
И тишина легла окрест,
Как будто старый Дух Лесов
Замедлил бег ночных часов.
И вот явились: дикобраз,
За ним уродливые гну,
Вслед козы — и решил Дуглас:
«Я после застрелю одну».
Но, рыжей гривою тряся,
Высоко голову неся,
Примчался с тяжким скоком лев,
И все бежали, оробев,
И даже буйвол отступил,
Сердито фыркнув, в мокрый ил.
Царь долго пил, потом зевнул
И вдруг вскочил и заревел;
В лесу раздался смутный гул,
Как будто ветер прошумел;
И пересекся небосклон
Коричневою полосой, —
То, поднимая хобот, слон-
Вожак вел стадо за собой.
Ему согнувшийся Дуглас
Навел винтовку между глаз;
Так не один гигант лесной
Сражен был пулей разрывной.
Он был готов спустить курок,
Когда почувствовал толчок
И промахнулся. Это Мик
К нему среди ветвей проник:
«А, негодяй! — вскричал Дуглас. —
Знай, ты раскаешься сейчас!»
И тот ответил: «Гета, ну!
Не надо делать зла слону.
Идет под старость каждый слон
Все на один и тот же склон,
Где травы, данные слонам,
Вкусней, и родники свежей,
И умирает мирно там
Среди прадедовских костей.
Коль ты согласен, я готов
Твоим слугою быть, а мне
Известно кладбище слонов,
В галасской скрытое стране». —

«Пусть Бог хранит тебя за то!» —
Вскричал Дуглас, забывши злость. —
«Идем! и в Глазго, и в Бордо
Слоновья требуется кость».
Вплоть до утра работал Мик,
Хвосты и гривы мулам стриг
И чистил новое свое
Шестизарядное ружье.

Прошло три месяца, и вот
В Адис-Абебу Мик ведет
Из диких, неизвестных стран
С слоновой костью караван.
Дуглас мечтает: «Богачу
Я все на месте продаю
И миллионером укачу
К себе, в Шотландию мою!»

Сто тридцать ящиков вина,
Сто тридцать ярдов полотна
Подносит негусу Дуглас
И так кончает свой рассказ:
«Я караван мулиный свой
Оставил Мику. Он богат.
В Адис-Абебе зашумят,
Что это нагадрас большой.
Его в верховный свой совет
Прими и совещайся с ним.
Он защитит тебя от бед
Умом и мужеством своим».
Орлиный светлый взгляд один
На Мика бросил властелин
И, улыбнувшись, сделал знак,
Обозначавший: будет так.
В Адис-Абебе не найти
Глупца, который бы не знал,
Что Мик на царственном пути
Прекрасней солнца воссиял.
С ним, благосклонен и велик,
Советуется Менелик,
Он всех отважней на войне,
Всех уважаемей в стране.

В Адис-Абебе нет теперь
Несчастного иль пришлеца,
Пред кем бы не открылась дверь
Большого Микова дворца.
Там вечно для радушных встреч,
Пиров до самого утра,
Готовится прохладный тэдж
И золотая инджира.
И во дворце его живет,
Встречая ласку и почет,
С ним помирившийся давно
Слепой старик, Ато-Гано.

Два отрывка из абиссинской поэмы

…Они бежали до утра,
А на день спрятались в кустах,
И хороша была нора
В благоухающих цветах.
Они боялись: их найдут!
Кругом сновал веселый люд,
Рабы, монахи, иногда
На белых мулах господа,
Купцы из дальней стороны
И в пестрых тряпках колдуны;
Поклонник дьявола порой
С опущенною головой
Спешил в нагорный Анкобер,
Где в самой мрачной из пещер
Живет священная змея,
Земного матерь бытия.
А ночь настала — снова в путь!
Успели за день отдохнуть,
Идти им вдвое веселей
Средь темных и пустых полей
И наблюдать с хребта горы
Кой-где горящие костры;
Гиена взвоет на пути,
Но не посмеет подойти;
В прохладной тине у реки
Вздохнут усталые быки,
И вновь такая тишина,
Что слышно, как плывет луна.
Потом пошли они в глуши,
Где не встречалось ни души,
Где только щелканье стрекоз
Звенело в зарослях мимоз
И чудился меж диких скал
Зверей неведомых оскал.
Луны уж не было; и высь
Как низкий потолок была,
Но звезды крупные зажглись,
И стала вдруг она светла,
Переливалась… а внизу
Стеклянный воздух ждал грозу.
И слышат путники вдали
Удары бубна, гул земли,
И видят путники, растет
Во мгле сомнительный восход.
Пред ними странный караван,
Как будто огненный туман,
Пятьсот огромных негров в ряд
Горящие стволы влачат,
Другие пляшут и поют,
Трубят в рога и в бубны бьют,
А на носилках из парчи
Царевна смотрит и молчит.
То дочка Мохамет-Али,
Купца из Йеменской земли,
Которого нельзя не знать,
Так важен он, богат и стар,
Наряды едет покупать
Из Дире-Дауа в Харрар.
В арабских сказках принца нет.
Калифа, чтобы ей сказать:
— «Моя жемчужина, мой свет,
Позвольте мне вам жизнь отдать». —
В арабских сказках гурий нет,
Чтоб с этой девушкой сравнять.

…И лишь тогда бывал он рад,
Когда глядел на водопад,
Клоками пены ледяной
Дробящийся под крутизной.
К нему тропа, где вечно мгла,
В колючих зарослях вела,
А ниже, около воды,
Виднелись странные следы,
И каждый знал, что неспроста
Там тишина и темнота
И даже птицы не поют,
Чтоб оживить глухой приют.
Там раз в столетие трава,
Шурша, вскрывается, как дверь,
С рогами серны, с мордой льва
Приходит пить какой-то зверь.
Кто знает, где он был сто лет
И почему так стонет он
И заметает лапой след,
Хоть только ночь со всех сторон?
О, только ночь, черна, как смоль,
И страх, и буйная вода,
И в стонах раненого боль,
Не гаснущая никогда!

Луи и Мик

Луны уж не было, и высь
Как низкий потолок была
Но звезды крупные зажглись,
И стала вдруг она светла,
Переливалась… А внизу
Стеклянный воздух ждал грозу.
И слышат путники вдали
Удары бубна, гул земли.
И видят путники: растет
Во мгле сомнительный восход.
Пред ними странный караван,
Как будто огненный туман,
Пятьсот огромных негров в ряд
Горящие стволы влачат.
Другие пляшут и поют,
Трубят в рога и в бубны бьют.
А на носилках из парчи
Царевна смотрит и молчит.
То дочка Мохамед-Али,
Купца из Иеменской земли,
Которого нельзя не знать,
Так важен он, богат и стар,
Наряды едет покупать
Из Дире-Доуа в Харар.
В арабских сказках принца нет,
Халифа, чтобы ей сказать:
«Моя жемчужина, мой свет,
Позвольте мне вам жизнь отдать!»
В арабских сказках гурий нет,
Чтоб с этой девушкой сравнять.

Она увидела Луи
И руки подняла свои.
Прозрачен, тонок и высок,
Запел, как флейта, голосок:
«О милый мальчик, как ты бел,
Как стан твой прям, как взор твой смел!
Пойдем со мной. В моих садах
Есть много желтых черепах,
И попугаев голубых,
И яблок, соком налитых.
Мы будем целый день-деньской
Играть, кормить послушных серн
И бегать взапуски с тобой
Вокруг фонтанов и цистерн.
Я с наступленьем темноты
Тебе, любимому пажу,
Такие сказки расскажу,
Каких еще не слышал ты
Идем». Но, мрачный словно ночь,
Луи внимал ей, побледнев,
И не старался превозмочь
Свое презрение и гнев:
«Мне — слушать сказки, быть пажом,
Когда я буду королем,
Когда бесчисленный народ
Меня им властвовать зовет?
Но если б и решился я,
С тобою стало б скучно мне:
Ты не стреляешь из ружья,
Боишься ездить на коне».
Печальный, долгий, кроткий взор
Царевна подняла в упор
На гордого Луи — и вдруг…
Вдруг прыснула… и все вокруг
Захохотали. Словно гром
Раздался в воздухе ночном:
Ведь хохотали все пятьсот
Огромных негров, восемьсот
Рабов, и тридцать поваров,
И девятнадцать конюхов.
Но подала царевна знак,
Все выстроились кое-как
И снова двинулись вперед,
Держась от смеха за живот.

Когда же скрылся караван,
Тоскуя, Мик заговорил:
«Не надо мне волшебных стран,
Когда б рабом ее я был.
Она, поклясться я готов, —
Дочь духа доброго лесов,
Живет в немыслимом саду,
В дворце, похожем на звезду
И никогда, и никогда
Мне, Мику, не войти туда».
Луи воскликнул: «Ну, не трусь,
Войдешь, как я на ней женюсь».

Мик абиссинский раб и Луи обезьяний царь

(Поэма)

Глава первая

Меж острых кактусов и пальм,
По перепутанным тропам
Свирепых абиссинцев рать
Идет, чтоб жечь и убивать.
Они угрюмы: их страна
Вся Негусу покорена,
И только племя Гурабе
Своей противится судьбе.
Взошла луна. Деревня спит.
Сам дух лесов ее хранит.
За всем следит он в тишине
Верхом на огненном слоне,
Но, видно, и ему невмочь
Спасти деревню в эту ночь.
Как стадо бешеных быков,
Рванулись абиссинцы: рев,
И грохот выстрелов, и вой
Раздались в тишине ночной.
Отважно племя Гурабе,
Никто не помнит о себе,
Но бой ночной — как бег в мешке.
Копье не держится в руке;
Враги жестокие молчат
И режут, колют, как хотят.
Но свет нежданный, как заря,
Вдруг встал над хижиной царя:
Он сам поджег свой бедный кров,
Чтоб увидать своих врагов.
Туда, где гуще бой, бежит
И в грудь, широкую, как щит,
Стучит огромным кулаком,
Размахивая топором:
«Кто в бой со мною вступит, кто?»
Он ждет, но не идет никто.
И, значит, было суждено,
Чтоб вышел сам Ато Гано,
Вождь абиссинцев; он старик,
В беседе весел, в битве дик.
Он вынул нож и прохрипел
Врагу: «Ну ладно, будь же смел».
И прыгнул негр к нему на грудь,
Надеясь сразу подогнуть
Его колени, но старик
К земле увертливо приник.
Потом взмахнул ножом и вновь
Стал ждать, чтоб заструилась кровь.
Опять прыжок, удар опять,
И радостно завыла рать,
Когда свалился негр ничком
Пред беспощадным стариком.
Гано скривил улыбкой рот,
Довольно бормоча: «Ну вот».
Но был разгневан дух лесов
Пальбой и гулом голосов.
Он лег, как будто пред трубой
Перед пещерою сквозной
И закричал: «Ага-га-га,
Клыки, копыта и рога!
Бегите из лесов и с гор.
Со всех болот, со всех озер.
Здесь слишком расходился стан
Бесхвостых, голых обезьян.
Пугните их теперь, чтоб впредь
Они не смели так шуметь».
И словно рухнул водопад,
Раздался гул: слоны сопят,
Зафыркал буйвол, носорог
О черный камень точит рог
И по болоту бегемот
Тяжелой поступью идет.
Увидев их, Ато Гано
Схватил горящее бревно
И, размахнувшись, бросил в лес.
Поднялось пламя до небес.
И, обезумев, меж собой
Вступили звери в грозный бой.
Слону огромный носорог
Всадил в живот свой острый рог.
Тот прыгнул вбок и застонал
И буйвола ногами смял.
Их пламя жгло и свет слепил…
Ато Гано домой спешил.
У трупа мертвого вождя
Он натолкнулся, уходя
На мальчугана лет шести:
Его забыли унести.
«Ты сын вождя? Ну хорошо.
Ты мой, коль я тебя нашел.
Тебя зовут отныне Мик»…
И взял с собой его старик.

Глава вторая

В Адис-Абебе праздник был.
Гано подарок получил
И Мику весело сказал:
«Вот ты моим слугою стал.

В знак ласки руку я мою
Поцеловать тебе даю».
Но Мик не слушал ничего,
И больно высекли его.
Порою от насмешек слуг
Мик бегал на соседний луг.
Там был привязан на аркан
Большой косматый павиан.
Он никого не подпускал,
Зубами щелкал и рычал,
И люди ждали, что вот-вот
Он ослабеет и умрет.
Его жалея, скоро Мик
К его характеру привык.
Он приносил ему плоды
И в тыкве высохшей воды.
При виде Мика павиан
Не бесновался, как шайтан.
Обнявшись и рука в руке,
На обезьяньем языке
Они делились меж собой
Мечтами о стране иной,
Где каждый счастлив, каждый сыт,
Играет вдоволь, вдоволь спит.
И так поведал павиан
О родословной обезьян:
«В какой-то, очень древний, век
Жил бедный честный человек.
Он всем соседям задолжал,
А чем платить — совсем не знал.
Он не хотел терпеть позор.
Устроил на лугу костер
И сел, чтоб заживо сгореть,
Но было горячо сидеть!
Он в лес навеки убежал,
Людей боялся и кричал:
«Ой-ой, мне нечем заплатить!
Ой-ой, с людьми мне стыдно жить!»
И от него в тот самый год
Пошел весь обезьяний род».
Мик слушал всё с открытым ртом
И спрашивал: «А что потом?»
И снова начал павиан:
«Есть много разных обезьян,
И есть макаки, что хитрей
Шакалов и ворон и змей.
И на одной из них свой гнев
Сорвать задумал как-то лев.
Ее он к пальме привязал
И, отправляясь спать, сказал:
«Как встану, так тебя и съем».
И павиан пришел затем,
Макаку увидал и вот
Спросил, зачем она ревет.
Макака молвила: «Сосед,
Устроил Лев большой обед,
И я приглашена была,
Но много есть я не могла.
Увидел то хозяин лев
И вдруг пришел в ужасный гнев,
А мне и ввек не съесть всего,
Что подавалось у него».
Обрадовался павиан,
Сказал: «Вот буду сыт и пьян!»
Тебя сейчас я отвяжу,
Сам привяжусь и льву скажу:
«Могучий лев, хозяин наш!
Я съем до крошки всё, что дашь».
Он привязал себя и сел,
А лев схватил его и съел».
Заслушиваясь друга, Мик
От службы у людей отвык,
И слуги видели, что он
Вдруг стал ленив и несмышлен.
Узнав о том, Ато Гано
Велел ему толочь пшено,
И хохотала дворня вся,
Наказанного понося.
Уже был темен небосклон,
Когда работу кончил он,
Но, от обиды сам не свой,
Не подошел к котлу с едой.
Косматый друг его был зол,
Зачем так долго он не шел,
И, только извинившись, Мик
С ним примирения достиг.
И вот, под взорами луны,
Печальны, злы и голодны,
И павиан, и человек
Вдвоем замыслили побег.

Глава третья

Французский консул звал давно
К себе позавтракать Гано,
И наконец собрался тот
С трудом, как будто шел в поход:
Надел волшебный амулет,
Чтоб охранить себя от бед,
Прощенный Мик бежал за ним
С ружьем английским, дорогим
И удивлял кругом людей,
Крича: «Дорогу, да живей!»
Гано у консула сидит,
Приветно смотрит, важно льстит,
А консул, чтоб дивился он,
Пред ним заводит граммофон.
Игрушечный аэроплан
Порхает с кресла на диван,
И электрический звонок
Звонит, не тронутый никем.
Гано доволен, тянет грог,
Любезно восхищаясь всем,
И громко шепчет: «Ой ю гут!
Ой, френджи! Всё они поймут!»
А Мик стоит в большом саду
И держит мула под узду.
У мула бегают глаза:
Боится он большого пса,
Что без ушей и без хвоста
Сидит, привязан у куста.
И Мик дивится на стекло,
Что солнце золотом зажгло,
И на фигуры у дверей
То Аполлонов, то зверей.
Но вот он видит, что идет
Какой-то мальчик из ворот,
И обруч, словно колесо
Он катит для игры в серсо.
«Ей, френдж!» — его окликнул Мик.
И мальчик обернулся вмиг.
«Ты кто?» — спросил он, и другой
Поник курчавой головой,
Ответив: «Абиссинский раб».
— «Ты любишь драться?» — «Нет, я слаб».
— «Я вижу, низок ты и тощ.
Отец мой консул». — «Мой был вождь».
— «Он умер?» — «Умер». — «Отчего?»
«В бою зарезали его».
— «Пойдем играть». — «Я не могу».
— «Пойдем». — «Я мула стерегу».
— «Меня зовут Луи». — «А я
Был прозван Миком». — «Мы друзья».
И Мик охотно рассказал,
Что он давно бы убежал
На поиски счастливых стран
И с ним бежал бы павиан,
Когда б могли они стянуть
Себе еды какой-нибудь,
Пилу, топор иль просто нож —
Без них в пустыне пропадешь.
Луи клялся секрет хранить,
Но, важный, проронил едва:
«Я с вами. Я хочу убить,
Как мой отец, слона и льва».
И убежал, но через миг
Вернулся: «На конфету, Мик».

И равнодушно Мик кладет
Какой-то белый шарик в рот,
Зачем — еще не знает он…
И вдруг затрясся, удивлен,
Как будто вновь увидел свет…
Он до сих пор не ел конфет.
Луи трясет его плечо,
Крича: «Проснись, и на еще».
Доволен, пьян, скача домой,
Гано болтал с самим собой:
«Ну, френджи! Как они ловки
На выдумки и пустяки.
Запрятать в ящик крикуна,
Чтоб говорил он там со дна,
Им нравится. Зато в бою —
Я ставлю голову свою —
Не победит никто из них
Нас — бедных, глупых и слепых.
Не обезьяны мы, и нам
Не нужен разный детский хлам».
А Мик задумчивый за ним
Бежал и, грезами томим,
Чуть не сорвался с высоты
На дно, в колючие кусты.
Угрюмо слушал павиан
О мальчике из дальних стран,
О том, что Мик решил позвать
Его с собою убежать.
Но долго спорить он не стал,
О камень спину почесал
И прорычал, хлебнув воды:
«Смотри, чтоб не было беды».

Глава четвертая

Луна склонялась, но чуть-чуть,
Когда они пустились в путь.
Луи смеялся и шутил,
Мешок с мукою Мик тащил,
И павиан среди камней
Давил тарантулов и змей.
Они бежали до утра,
А на день спрятались в кустах,
И хороша была нора
В благоухающих цветах.
Спустился вечер — снова в путь:
Успели за день отдохнуть.
Идти им вдвое веселей
Средь темных и пустых полей
И замечать с хребта горы
Кой-где горящие костры.

Однажды утром, запоздав,
Они не спрятались меж трав
И не видали, что в кустах
Их ждет совсем нежданный враг,
Пантер опаснее стократ, —
Огромный и рябой солдат.
Он Мика за руку схватил,
Ременным поясом скрутил.
«Мне улыбается судьба!
Поймал я беглого раба! —
Кричал он. — Деньги и еду
За это всюду я найду».
Заплакал Мик, а павиан
С испугу спрятался в бурьян.
Но, страшно побледнев, Луи
Вдруг поднял кулаки свои
И прыгнул бешено вперед:
«Пусти, болван! Пусти, урод!
Я белый, из моей земли
Придут большие корабли
И с ними тысячи солдат…
Пусти иль сам не будешь рад…»
«Ну, ну, — ответил, струсив, плут, —
Идите с богом, что уж тут!»
Спасенный так нежданно, Мик
К руке спасителя приник,
Ворчал смущенный павиан
И рявкнул, гневом обуян:
«Ну хорошо, ну пусть я трус!
Зато я с вами расстаюсь.
Довольно всем дорог в стране:
Налево — вам, направо — мне».
Вдруг что-то щелкнуло: в капкан
Попал ногою павиан.
Он то вздымался на дыбы,
То землю рыл, кусал столбы,
Но всё же справиться не мог
И утомленный навзничь лег.
И Мик хотел ему помочь,
Но, не сумев, помчался прочь.
Он думал, это дух могил
Их друга за ногу схватил.
Один Луи захохотал,
Нагнулся, винтик отыскал
И отвинтил его, и вот
Капкан открыл свой страшный рот.
И павиан, перетерпев
Такую боль, забыв свой гнев,
Поклялся: «В городе моем
Луи мы сделаем царем».
Потом пошли они в глуши,
Где не встречалось ни души
И лишь мелькала меж камней
Пантера шкурою своей.
Прошло два дня, и им тогда
Открылась горная гряда,
Отвесной падая стеной
Куда-то в сумрак голубой.
Оттуда доносился рев,
Гул многих тысяч голосов,
И громко крикнул павиан,
Что это город обезьян.

Глава пятая

Луи сидит на камне, Мик
Кусает сахарный тростник,
А хлопотливый павиан
Собрать задумал обезьян,
Чтоб дело вместе обсудить,
Нельзя ли им получше жить.
Уселись павианы вкруг,
Совсем покрыв просторный луг.
Из трещин, пропастей глухих
Торчали мордочки одних,
Других с отвесной высоты
Свисали длинные хвосты,
И все галдели, вереща,
Толкаясь или блох ища.
Но крикнул старый павиан:
«Молчать!» — и замер шумный стан.
Какой-то умник произнес:
«Не надо на хвосте волос!
Скорей их выщиплем, и вот
Мы будем избранный народ».
«Всё это вздор! — сказал другой. —
Мы лучше рев изменим свой.
Что «ав» да «ав»! Вот «ва» и «ва» —
Совсем похоже на слова».
Но старый павиан пинок
Ему безжалостно дал в бок
И поднял лапу, говоря:
«Не то! Мы выберем царя».
И все залаяли за ним:
«Царя! царя! хотим! хотим!
Ты самый старый, будь царем!
Нет, лучше Мика изберем!
Не надо Мика! Что нам Мик!
Луи! Он властвовать привык!
Луи! Нет, Мика! Нет, Луи!»
И, зубы острые свои
Оскалив, злятся. Наконец
Решил какой-то молодец:
«Луи — в штанах, он чародей.
К тому ж он белый и смешней».
Из лотусов и повилик
Корону сплел для друга Мик
И вместо скипетра пока
Дал кость издохшего быка,
А после отдались игре:
Кто влезет выше по горе,
Не оборвавшись, а гора
Была крута, была остра.
Всех лучше лазил павиан,
Луи — всех хуже. Он в бурьян
Чуть не сорвался и повис,
Рукой цепляясь за карниз.
Но павиан услужлив был:
Он хвост свой к мальчику спустил,
И тот приполз на высоту
По обезьяньему хвосту.
Его народ был огорчен,
Что так позорно лазал он,
И царь, кляня свою судьбу,
Устроил ловлю марабу,
Который издавна живет
На берегу больших болот.
Все бросились наперебой
Нестройной, шумною толпой,
Чтоб тотчас же вступить в борьбу
С большим и лысым марабу,
А царь остался сзади. Мик
Болота раньше всех достиг,
Но грозно щелкнул клювом враг,

И Мик замедлил в страхе шаг,
А марабу перелетел
Шагов за семьдесят и сел.
Луи смеялся: «Ну и рать!
Вам даже птицы не поймать.
Смотрите, что я натворю,
И верьте вашему царю».
Он из лианы сплел петлю,
В ней бросил мертвую змею
И Мику, верному рабу,
Велел подкинуть к марабу.
А тот, едва схватил еду,
Свою почувствовал беду,
Взлетел, но вновь слетел к земле —
Его нога была в петле.
Луи и весь его народ,
Вокруг устроив хоровод,
Смеялись весело над ним,
И, злобной яростью томим,
Он наконец им закричал:
«Ну и народ в пустыне стал!
Не позволяет мудрецам
Гулять спокойно по полям!
Вы помните ли наконец,
Что я старик, что я мудрец,
И знаю, сколько рыб в реке
И сколько гадов в тростнике,
Умею я в траве прочесть,
Чего нельзя, что можно есть.
Да что! А вы, озорники,
Как ваши знанья глубоки?»
Как стыдно сразу стало всем!
И распустил Луи затем
Петлю, и марабу, взмахнув
Крылами, вновь открыл свой клюв:
«Я очень стар и не ропщу.
Вы ж молоды, я вас прощу».

Мик (ранняя редакция)

Глава первая

Под шум склонившейся листвы
Среди колеблемой травы
Свирепых воинов отряд
Идет — по десятеро в ряд
Мех леопардов на плечах,
Винтовки меткие в руках,
То абиссинцы… вся страна
Их негусу покорена
И только племя Гурабе
Своей противится судьбе,
Сто жалких деревянных пик…
И рассердился Менелик.
Взошла луна, деревня спит,
Сам Дух Лесов ее хранит.
За всем следит он в тишине
Верхом на огненном слоне:
Чтоб Аурарис-носорог
Напасть на лучника не мог,
Чтоб бегемота Гумаре
Не застрелили на заре
И чтобы Азо-крокодил
От озера не отходил.
— То благосклонен, то суров,
За хвост он треплет рыжих львов.
Но, видно, и ему невмочь
Спасти деревню в эту ночь;
Как стадо бешеных быков
Пустились абиссинцы… рев,
И крик и стон — на место сна
И в тучи спряталась луна.
Отважно племя Гурабе,
Никто не помнил о себе,
Но бой ночной — как бег в мешке,
Копье не держится в руке,
Они захвачены врасплох
И слаб их деревянный бог
Но вот нежданная заря
Взошла над хижиной царя
Он сам, вспугнув ночную сонь,
Зажег губительный огонь
И встал огромен и суров,
Чтоб смерить взорами врагов;
Раздуты ноздри, взор горит,
И в грудь, широкую, как щит,
Он ударяет кулаком;
Размахивает топором:
«Кто в бой со мною вступит, кто?»
Он ждет, но не идет никто.

Смутились абиссинцы, но
Вдруг выступил Ато-Гано,
Начальник их; он был старик,
В беседе весел, в битве дик,
Но и в преклонные года
Не трепетавший никогда;
Он вынул нож и прохрипел
Врагу: «Ну ладно, будь же смел!»

И прыгнул негр к нему на грудь,
Надеясь сразу подогнуть
Ему колени, но старик
Увертливый к земле приник,
Потом кольнул его и вновь
Стал ждать, чтоб заструилась кровь.
Опять прыжок, удар опять,
Ударов некогда считать;
И негр упал, как бурелом
Пред беспощадным стариком
Гано скривил улыбкой рот,
Довольно бормоча: «ну вот!»
Уж битва кончилась и мгла
Прикрыла мертвые тела
И абиссинцы поскорей
Ловили женщин и детей
И, как рабов, между собой
Делили шумною толпой.

Но был разгневан Дух Лесов
Огнем и гулом голосов
И крови запахом; Он встал,
И вглубь лесов загрохотал:
«Эй, носороги, эй, слоны,
И все, что смелы и сильны,
Здесь безволосых обезьян
Разбушевался очень стан,
Из чащи, из болот глухих
Спешите и пугните их…
Га, га, га, га, га, га, га, го,
Да не щадите никого!»

И словно ожил темный лес
Гурьбой страшилищ и чудес;
Неслись из дальней стороны
Рассвирепевшие слоны,
И зверь, чудовищный на взгляд,
С кошачьей мордой, а рогат,
За ними. (Я мечту таю,
Что я его еще убью
И к удивленью друзей
Врагам на зависть принесу
В зоологический музей
Его пустынную красу.)
— Ага, сказал Ато Гано, —
Нам отдохнуть не суждено,
Вяжите пленных и, домой!»
И войско бросилось гурьбой.
У трупа павшего вождя
Он спотыкнулся, уходя
На мальчугана, лет семи,
Забытого его людьми.
«Ты сын вождя, ну хорошо!
Ты мой, коль я тебя нашел
Тебя зовут отныне Мик…»
Ворчал, неся его старик.

Глава вторая

В Адис-Абебе праздник был,
Гано подарок получил,
И, возвратясь из царских зал,
Он Мику весело сказал:
«Хоть был мятежник твой отец,
Но ты мне нравишься, малец.
В знак ласки руку я мою
Поцеловать тебе даю!»
Но Мик не слушал ничего
За что и высекли его.

Прошло три года. Служит Мик,
Хотя он слаб и невелик,
Когда катается Гано,
Бежит за ним, скача смешно,
Несет ружье его и щит,
У двери мула сторожит;

Порою от насмешек слуг
Он убегал в соседний луг,
Где жил, привязан на аркан,
Большой косматый павиан.
Он никого не подпускал,
Зубами щелкал и рычал
И слуги ждали, что вот, вот
Он ослабеет и умрет.

Его жалея, скоро Мик
К его характеру привык
И, видя Мика, павиан
Не бесновался как шайтан
Обнявшись и рука в руке,
На обезьяньем языке
Они делились меж собой
Мечтами о стране иной,
Где каждый счастлив, каждый сыт,
Играет вдоволь, вдоволь спит,
Поведал Мику павиан
О вольной жизни обезьян.

— Ночь целую они в горах,
Куда не доберется враг,
Где в теплой темноте пещер
Ни леопардов, ни пантер;
А утром все сбегают вниз
Есть кактус, смоквы и маис,
Порой заходят далеко
Сдоить парное молоко
У перепуганных овец,
А старый, весь седой самец,
Сев на гнездо термитов ждет
И охраняет свой народ.

Услыша гул их голосов,
Порой к ним сходит дух лесов,
И в восхищеньи без границ,
Поспешно простираясь ниц,
Они дают ему плоды
И в тыкве высохшей воды.
Старик их любит как детей,
За прихотливость их затей,
За то, что крови никогда
Не проливают их стада
И не смущают тишину,
Ведя с соседями войну.

Но есть средь них и молодцы,
Еще не старые самцы,
Которые из мирных гор
Уходят жить в степной простор;
Столкнуться с ними трусит вепрь,
Они гоняют пестрых зебр,
Для них открыты все сады,
Ключи прозрачнейшей воды,
И, слыша шаг, они сквозь сон
Приноровились различать,
То друг иль враг, и сколь силен,
И надо ль драться, иль бежать. —

Его заслушиваясь, Мик
От службы у людей отвык,
И слуги видели, что он
Вдруг стал ленив и несмышлен;
Узнав о том, Ато-Гано
Велел ему толочь пшено,
А этот труд — позорный труд,
Мужчины все его бегут.
Была довольна дворня вся,
Наказанного понося,
И даже женщины, смеясь
В него бросали пыль и грязь.

Уже был темен небосклон,
Когда работу кончил он,
Косматый друг его был зол,
Зачем так долго он не шел,
— И в этот час большой луны,
И павиан и человек,
Печальны, злы и голодны,
Вдвоем замыслили побег.

Глава третья

Давно французский консул звал
Любимца негуса, Гано,
Среди великолепных зал
Испробовать его вино
И наконец собрался тот,
С трудом, как будто шел в поход,
Прощенный Мик бежал за ним
С ружьем английским дорогим
То позади, то впереди,
Крича настойчиво: поди!

Гано у консула сидит,
Приветно смотрит, важно льстит
И консул, чтоб дивился он,
Пред ним заводит граммофон,
Игрушечный аэроплан
Порхает с кресла на диван
И электрический звонок
Звонит, не тронутый никем.
Гано довольно тянет грог,
Любезно восхищаясь всем,
И громко шепчет: «Ой ю-гут!
Ой, френджи! Все они поймут».

А в это время Мик, в саду
Держащий мула за узду,
Не налюбуется никак
Ни на диковинных собак,
Ни на оконное стекло,
Что солнце золотом зажгло,
Ни на статуи у дверей,
То Аполлонов, то зверей;
Но вот он видит, что идет
Красивый мальчик из ворот,
И обруч, словно колесо,
Он катит для игры в серсо;
— Эй, френдж, его окликнул Мик,

И мальчик обернулся вмиг.
«Ты кто?» — спросил он и другой
Поник курчавой головой,
Ответил: — «абиссинский раб». —
«Ты любишь драться?» — «Нет, я слаб», —
«Я вижу низок ты и тощ.
Отец мой консул». — «Мой был вождь».
— «Он умер?» — «Умер». — «Отчего?» —
«В бою зарезали его». —
«Пойдем играть». — «Я не могу». —
«Пойдем». — «Я мула стерегу» —
«Меня зовут Луи». — «А я
Был прозван Миком». — «Мы друзья».

И Мик, разнежась, рассказал
Что он давно бы убежал
На поиски счастливых стран
И с ним бежал бы павиан,
Когда б они могли стянуть
Воды, еды какой-нибудь,
Потом топор, иль просто нож,
Без них в пустыне пропадешь.
Луи был счастлив может быть,
Но важный проронил едва:
— «Я с вами. Я могу убить
Как мой отец слона и льва».

И убежал, но через миг
Вернулся: «На конфету, Мик!»,
И равнодушно Мик кладет
Какой-то белый шарик в рот,
Зачем, еще не знает он,
Но вдруг затрясся, удивлен,
Луи трясет его плечо,
Крича: «Проснись и на еще».

Доволен, пьян, скача домой,
Гано болтал с самим собой:
«Ну, френджи! Как они ловки
На выдумки и пустяки,
Запрятать в ящик крикуна,
Чтоб говорил он там со дна,
Им любо; Но зато в бою,
Я ставлю голову свою,
Не победит никто из них
Нас бедных, глупых и слепых.
Не обезьяны мы, и нам
Не нужен разный детский хлам».

Угрюмо слушал павиан
О мальчике из дальних стран,
О том, что Мик решил позвать
Его с собою убежать
Но долго спорить он не стал.
О камни спину почесал
И прорычал, хлебнув воды;
«Смотри, чтоб не было беды».

Глава четвертая

Луна склонялась, но чуть-чуть,
Когда они пустились в путь
Не по тропинке, сквозь бурьян,
Луи, и Мик, и Павиан.
Луи смеялся и шутил,
Мешок с мукою Мик тащил,
А павиан среди камней
Давил тарантулов и змей.
Они бежали до утра,
А на день спрятались в кустах,
И хороша была нора
В благоухающих цветах.

Они боялись, их найдут!
Кругом сновал веселый люд
Рабы, священники, жнецы,
При мулах с вьюками купцы,
А ночь настала — снова в путь!
Успели за день отдохнуть,
Идти им вдвое веселей
Средь темных и пустых полей
И замечать с хребта горы
Кой-где горящие костры;
Однажды утром, запоздав,
Они не спрятались меж трав
И не видали, что в кустах
Их ждет совсем нежданный враг,
Пантер опаснее стократ,
Огромный и рябой солдат:
Он Мика за руку схватил,
Ременным поясом скрутил.
«Мне улыбается судьба,
Поймал я беглого раба», —
Кричал. — И деньги и еду
За это всюду я найду».
Заплакал Мик, а павиан
Рычал, запрятавшись в бурьян.
Но страшно побледнев, Луи
Вдруг поднял кулаки свои
И прыгнул бешено вперед:
«Пусти, болван, пусти, урод!
Я — белый, из моей земли
Придут большие корабли
И с ними тысячи солдат…
Пусти, иль будешь сам не рад!»
«Ну, ну, — ответил, струсив, плут,
Идите с Богом, что уж тут».
Потом пошли они в глуши
Где не встречалось ни души
И слышат путники вдали
Удары бубна, гул земли
Пред ними странный караван,
Как будто огненный туман,
Пятьсот высоких негров вряд
Горящие стволы влачат,
Другие пляшут и поют,
Трубят в рога и в бубны бьют,
А на носилках из парчи
Царевна смотрит и молчит.
То дочка Мохамет-Али,
Купца из Иеменской земли,
Которого нельзя не знать, —
Так знатен он богат и стар, —
Наряды едет покупать
Из Дире-Дауа в Харрар.
Прошел, как призрак, караван
И Мик, вздыхая, говорил:
«Не надо мне счастливых стран,
Когда б рабом ее я был.
Она, поклясться я готов, —
Дочь духа доброго лесов,
Живет в немыслимом саду,
В дворце, похожем на звезду.
И никогда, и никогда
Мне, Мику, не войти туда!»

Луи смеялся: «Ну не трусь;
Войдешь, как я на ней женюсь!»
Еще два дня и им тогда
Открылась горная гряда,
Отвесной падая стеной
Куда-то в сумрак голубой
Вились карнизы вдоль стены
Пещеры страшной глубины
Чернели; около воды
Склонялись красные плоды
И слышался немолчный рев,
Гул многих тысяч голосов
Довольный крикнул павиан,
Что это город обезьян.

Глава пятая

Луи сидит на камне, Мик
Кусает сахарный тростник,
А хлопотливый павиан
Собрать подумал обезьян
И вверх и вниз, во все концы,
Уже разосланы гонцы
Они вбегают в каждый грот,
Зовут играющий народ
Сойтись и вместе обсудить,
Как им отныне надо жить,
Чтоб не стыдиться пред людьми,
Хоть и друзьями и детьми.

Собрались все и сели вкруг,
Совсем покрыв просторный луг,
Из трещин, пропастей глухих
Торчали мордочки одних,
Других с отвесной высоты
Свисали длинные хвосты;
И все галдели вереща,
Толкаясь или блох ища
И бегая вперед, назад,
Как рой веселых бесенят
Но крикнул старый павиан
«Молчать!» и замер шумный стан.

Какой-то умник произнес:
Не надо на хвосте волос,
Скорей их выщиплем и вот
Мы будем избранный народ».
«Ну это вздор», — сказал другой,
Мы лучше рев изменим свой
Что ав, да ав?! Вот ва и ва —
Совсем другое, как слова.
Но старый павиан пинок
Безжалостный ему дал в бок
И поднял лапу, говоря:
«Не то! Мы выберем царя!»
И все залаяли за ним:
«Царя, царя, хотим, хотим —
Ты самый старый, будь царем…
Нет, лучше Мика изберем…
Не надо Мика! Что нам Мик?
Луи… он властвовать привык!
Луи! Нет Мика! Нет, Луи!
И зубы острые свои
Оскалив злятся… Наконец
Решил какой-то молодец:
«Луи в штанах: он чародей…
К тому ж он белый и смешней».

Луи суровым был царем.
Он не заботился о том,
Что есть, где пить, как лучше спать,
И все сбирался воевать,
Приняв в союз других зверей,
Прогнать из Африки людей,
Иль крокодила из реки
Загнать в густые тростники,
Но ни за что его народ
Не соглашался на поход.
И огорченный властелин
Бродил печален и один.

Глава шестая

Дымился над землей туман,
И кучки сонных обезьян
Спешили в логова свои,
Когда ушел от них Луи;
Ушел, а Мик не спал всю ночь,
Тоски не в силах превозмочь;
Под утро лишь забылся он,
И взял его могучий сон
В совсем чудесную страну,
Всего вернее, на луну.
Проснулся… Старый павиан
Собрал сильнейших обезьян.
Они спустились, говоря,
Что хорошо б вернуть царя;
Порой, сплетя свои хвосты,
Чрез бездны строили мосты,
Пока пред ними темный лес
В тумане зыбком не воскрес
И не мелькнули меж стволов
Клыки и хоботы слонов,
Тогда они уселись; Мик
Пошел один и в глушь проник.
Пред ним поляны ровный круг
Кончался зарослями вдруг
И посреди его была,
Как низкий белый дом, скала.
На той скале Луи лежал,
Руками раны зажимал,
А восемь яростных пантер
Кружились возле… Из пещер
Еще спешили… Отражал
Всю ночь их мальчик и устал.

<Начало главы VII (строфы I–IV) сохранилось только в черновике — см. «Мик. Наброски»>

От дел правленья он отвык,
И, пролетая, крикнул Мик,
Ему показывая шиш:
«Зачем ты куришь, не царишь?»
И тот ответил: «Я курю
Затем, что следует царю!»

Чрез многоводный Сенегал
В трущобы Конго Мик влетел,
И как потом он проклинал
Тот неприветливый предел!
Там оголтелый людоед
С ножом за ним пустился вслед,
И голых полчища богов
Со свежей кровью на губах
Вдруг подняли ужасный рев
На каменных своих столбах.
В ловушки, скрытые средь скал,
Жираф ногами попадал.

Как ряд степей, бегущих вдаль,
Потом открылся Трансвааль,
И Мик запомнил навсегда
Деревни, села, города,
Где жили тысячи людей,
Не черных — белых, всех вождей.
У школы, дома одного,
Чуть не оставили его.
Старик, почтенный, словно царь,
Сказал: «Садись-ка за букварь!»
Забился Мик, его жираф
Вспотел, насилу ускакав.

«На север!» — крикнул Мик. И вот
Они вошли в страну болот
В верховьях Нила; там сильны
Загадочные колдуны
И могут, дергая струну,
Заставить мучиться луну.
Для них пылающий жираф
Был самой легкой из забав,
И безопасно ехал Мик
Средь заклинательных костров,
Как вдруг пред ним опять возник
Седой и мудрый дух лесов.

«Ну, ты наездник молодец!» —
Сказал он Мику как отец,
А Мик, поникнув головой,
Шептал: «Мне хочется домой!
Мне кажется, что я умру,
Коль не достану инджиру
И не понюхает мой нос
В Адис-Абебе красных роз».
Дух рассмеялся: «Ну, иди!
Ты счастье встретишь впереди.
Я ж три подарка дам тебе,
Помощников в твоей судьбе:

Теперь поймешь свободно ты,
Что шепчут звезды с высоты,

И над могилою Луи
Колени Мик склонил свои
И слышал в небе звездный крик:
— «Луи, он счастлив, он в раю,
Там Михаил Архистратиг
Его зачислил в рать свою». —
И престарелый павиан,
Что стал царем у обезьян,
Целуясь с Миком, уверял,
Что тот совсем мужчиной стал.
И встреться с ним Ато Гано,
Тому бы не было смешно.

Мик. Наброски

Набросок начала поэмы

Глава первая

Упало солнце за утес;
Идет к ночлегу стадо коз:
Встречая их, ручной шакал
Хвостом приветно завилял;
Несутся крики негритят.
Покуда женщины доят,
Мужчины заняты своим:
Кто из кальяна тянет дым,
Кто вырубает топором
Урода вышиною в дом.
Кто аиста <ранее было: «ястреба»> следит полет,
Кто песни старые поет.

А в это время в роще пальм
По перепуганным тропам
Свирепых абиссинцев рать
Идет, чтоб жечь и убивать;
Порою звякнет длинный меч,
Меха пантер свисают с плеч,
И ярок синий шелк рубах;
У всех улыбка на губах.
И все уверенны, как львы,
Стремительны, как ястреба,
О каждом гул пройдет молвы
И каждый заведет раба.

Взошла луна. Деревня спит,
Сам Дух Лесов ее хранит,
За всем следит он в тишине
Верхом на огненном слоне —
Чтоб Аурарис-носорг
Напасть на путника не мог.
Чтоб бегемота Гумаре
Не застрелили на заре
И чтобы Азо-крокодил
От озера не отходил.

Наброски гл. VI–VIII

1) Ночные шумы, 2) Сон Мика, 3) Мик спускается, 4) Луи лежит на <нрзб.>, 5) Смерть Луи, 7) Попытка Мика уйти, 8) Появление духа лесов, 9) Он среди обезьян, 10) Он ободряет Мика на путь.

Таился над землей туман
И кучки сонных обезьян
Спешили в логова свои
Когда ушел от них Луи
Ушел, а Мик не спал всю ночь
Тоски не в силах превозмочь
Когда сопящий бегемот
Шел к пастбищам из тьмы болот
Когда внезапный ветер с гор
Гудел в вершинах сикомор
Но в каждом шуме думал Мик
Услышать человечий крик.

II
Когда заснул наутро он
Его увел могучий сон
В совсем чудесную страну,
Всего вернее на луну
Там толпы юношей и дев
Перекликались: умер лев
А огненный громадный шар
Весь в обагряющих звездах
Как бы во власти темных чар
Прыжками двигался в кустах
И в ужасе окаменев
Вдруг понял Мик, что это лев.

III
Проснулся старый павиан
Собрал сильнейших обезьян
Они спустились говоря
Не надо ли вернуть царя
Порой сплетя свои хвосты
Чрез бездны строили мосты
И не мелькнули меж ветвей
Клыки и <нрзб.> с земли
Тогда он <нрзб.> Мик
Пошел один и в глушь проник

IV
Пред ним поляны ровный круг
Кончался зарослями вдруг
И посреди его была
Как <нрзб.> белый дом скала
А на скале Луи лежал
Руками раны зажимал
И восемь яростных пантер
Кружились возле… из пещер
Еще спешили… Отражал
Всю ночь их мальчик и устал
Мик крикнул «братья» <нрзб.>
<Нрзб.>

V
Как град камней в траву полян
Сорвалась стая обезьян
И силою живой волны
Пантеры были сметены
И отступили с плачем Мик
К груди товарища приник.
Кого-то бредя <нрзб.>
Что он царем и здесь бы стал
Когда бы <нрзб.>
Со мной и замолчал
Когда бы <нрзб.> уши звон
И улыбнувшись умер он.

VI
В лощине темной, где родник
Струями брызгая, <нрзб.>
Зарыл осиротевший Мик
В бою погибшего Луи
Там <нрзб.> ласточки живут
Щебечут меж ветвей <нрзб.>
Они явились издали
Из франкской, может быть, земли
И щебетали свой привет
Перед готическим окном
Где увидал впервые свет
Луи в жилище родовом

VII

1) Скачка, 2) Египет, 3) Сахара, 4) Марокко, 5) Конго, 6) Буры, 7) Верховья Нила, 8) Новая встреча с духом лесов, 9) Жалобы Мика, 10) Совет Духа.

<Строфы I–IV — в расшифровке Н. М. Иванниковой (Памятники культуры: Новые открытия. Ежегодник. 1994. М., 1996. С. 47–51; ПСС. Т. 4. С. 375–376)>

I
Какое счастье быстрый лет
Средь солнцем залитых высот!
Какой восторг хрустальный звон,
Несущийся со всех сторон!
Горящий золотом жираф,
Высоко голову подняв,
Копытами взметая пыль,
Летел в минуту сотни миль.
Звенели звезды в вышине,
Звенели камни в глубине,
Меж ними звонки струн вод,
И Мику нравился полет.

II
Египет перед ним открыл
Ряд мавзолеев и могил
И изумрудные сады
По обе стороны воды.
Там сфинкс задумчиво глядит
На берег дальних пирамид.
Колосс Мемнона поутру
Протяжно плачется: «умру».
И пароходов полный Нил
Вмещает и везет весь мир.
Но кто воды его испил,
Тому стал родной Каир.

<Ст. 2 заменил зачеркнутый: «Могучий, мирный, желтый Нил». Ст. 10: прежнее начало строки «Их шлет» — зачеркнуто>

III
В Сахаре только зыбь песков
Да сети каменных хребтов,
Где прихотливый туарег
Готовится в ночной набег
И, в козьей шерсти дивно прост,
Пастух следит движенье звезд.
Зато миража пустота
Неизъяснима красота.
Конец строений голубых —
Фантом прохладою дышал
И Мик влетел в одни из них —
С рушеньем странно наблюдал.

<Ст. 10: два последних слова заменили зачеркнутые и неразобранные два первоначальных, соединенные союзом «и», — может быть, «башен и дворцов»>

IV
В Марокко воет мусульман
На минаретах, как шуан:
«Акбар Аллах, Аллах, Аллах!»
Все закустилося в полях.
А во дворце своем притих
В <2 нрзб.> с трубкою калиф,
От дел правленья он отвык.

<Далее, по Н. М. Иванниковой, черновик, который кончается на половине раздела 7, продублирован беловой записью (см. «Мик (ранняя редакция)»). Конец строфы IV и строфы V–VII — в прочтении ПСС>

Ему показывая шиш
Зачем ты куришь не царишь
И тот ответил я курю
Затем что следует царю

V
Чрез многоводный Сенегал
В трущобы Конго Мик влетал
И как потом он проклинал
Свой неприветливый удел
Там оголтелый людоед
С копьем за ним пустился вслед
И голых полчища богов
Со свежей кровью на губах
Вдруг подняли ужасный рев
На каменных своих столбах
В ловушки скрытые средь скал
Жираф ногами попадал

VI
Как ряд огней, бегущих вдаль
Потом открылся Трансвааль
И Мик запомнил навсегда
<Нрзб.> села, города
Где жили тысячи людей
Не черных белых все вождей
У школы, дома одного,
Чуть не оставили его
Старик величествен как царь
Сказал: садись ка за букварь
<Нрзб.> его жираф
<Нрзб.> насилу ускакав

VII
На север крикнул Мик и вот
Они вошли в страну болот
В верховьях Нила где сильны
<Нрзб.> люди — львы и колдуны
Что могут дергая струну
Заставить мучиться луну

<Справа на полях черновика, перпендикулярно основному тексту, набросан вариант раздела 2 (расшифровка Н. М. Иванниковой)>

Египет стадо пирамид
Громады <1 нрзб.> таит.
………………
………………
У сфинксов Мик охотно скрыть,
Как раб, готов, чтоб кудри с<ж?>ить.
И не посмел, и так стрижен.
А сфинксы, их там, миллион,
Не отменяя торжество,
Вопросы стали у него.
И он пустился в путь опять,
Не отвечая ничего.

<Вместо ст. 3–4 — две волнистые линии, показывающие, что эти строки остаются прежними>

<Далее идут еще две нечитаемые строфы, не обозначенные цифрами. Затем следуют строфы с новой нумерацией, но плана или обозначения новой главы перед ними нет. Строфа под № 1 нечитаема>

<Строфы II–IX — в расшифровке Н. М. Иванниковой (ПСС. Т. 4. С. 376–379)>

II
Хотел курить, не смел, и вот
Слониха с маленьким идет.
Слоненок годовалый прост,
Мать держит хоботом за хвост.
Дуглас прицелился, рука
Железо трогает курка.
Раздался выстрел, но дуло
Как будто что-то отвело.
И белый смотрит удивлен.
«Слонов не бьют — таков закон».
И перед ним смеется Мик.
Мик неожиданно возник,
Всем виноватый то был Мик.

<Над ст. 10 вписана еще одна строка: «Он к пуделянью не привык»; трудно понять, какая из строк зачеркнута автором. Ст. 11 зачеркнута, но весь конец раздела не удовлетворил поэта, и он прямо на тексте поставил номер следующего раздела: III>

III
«Вот негодяй, — вскричал Дуглас, —
Знай, ты раскаешься сейчас!»
Но Мик ответил: «Гета, что ж,
Другой раз лучше попадешь.
Когда ты хочешь, я готов
Тебе ашкером быть, а мне
Известно кладбище слонов,
В Галлаской скрытое стране.
Идет под старость каждый слон
Все на один и тот же склон.
Решай, клыков там столько есть,
Что их и белому не счесть».

IV
Дуглас доволен: «Ну, веди,
И коль не лжешь, награды жди.
Ты мой ашкер, и вот твое
Пятизарядное ружье».
Дуглас в шатре и спит, а Мик
У мулов долго челки стриг,
Им свежей нащипал травы,
Устроил полог из листвы
И чистил новое свое
Пятизарядное ружье.
Дуглас проснулся, крякнул: «Да,
Такой работник хоть куда».

V
Прошло три месяца, и вот
В Адис-Абебу Мик ведет
Из недоступных белым стран
С слоновой костью караван.
Дуглас в восторге: он богат,
Теперь о нем заговорят.
Как Мик лишь въехал в город роз,
Подарки негусу он снес:
Часы, седло и карабин,
И ящик самых лучших вин.
И во дворец за ним проник
Его слуга любимый, Мик.

<Ст. 6 заменила зачеркнутую: «Мик для него и друг, и брат»>

VI
На троне ярком, как алмаз,
Сидит великий Менелик,
И перед ним стоит Дуглас,
А позади склонился Мик.
И молвит негус: «Милый гость,
Где ты собрал всю эту кость?
Ужели средь моих лесов
Убил ты столько сот слонов?»
Охотник подавляет вздох:
«Убил я только четырех,
Других нашел в стране Галла
Ашкер мой Мик — ему хвала».

<Ст. 8: «столько сот» написано поверх зачеркнутого «тысячу»>

VII
И молвит негус: «Он хитер,
Так пусть он разрешит наш спор.
Как раз последние три дня
Вся просят френджи у меня,
Чтоб я позволил провести
В стране железные пути.
Так пусть хоть он мне даст ответ:
То будет к благу или нет».
И Мик ему: «Ты знаешь сам,
Что увезут по тем путям
Они к себе всю нашу рожь.
А как без хлеба проживешь?»

<Ст. 9: «И Мик ему» переправлено из «И молвит Мик»>

VIII
И молвит Менелик опять:
«Четыре сына, внуков пять
Есть у меня. Кому из них
Взять царский скиптр из рук моих?»
И отвечает Мик: «Тому,
Кто ближе сердцу твоему».
И негус вновь: «В дворце моем
Захвачен воин был с ножом,
Он собрался меня убить.
Его казнить или простить?»
И Мик ответствовал: «Прощен,
Тебе навек предастся он».

IX
Теперь в Адис-Абебе нет
Вождя, который бы не знал,
Что ласки негусовой свет
На мудром Мике засиял,
Что и в Совете, и в суде,
И при дворе, и на войне
С ним негус шепчется везде,
Его достоин он вполне.
Его принял Абуна сам,
Повел торжественно во храм,
И в жены вскоре дал ему
Свою племянницу Фатьму.

Мик и Луи

Взошла луна, деревня спит,
Сам Дух Лесов ее хранит.
За всем следит он в тишине,
Верхом на огненном слоне:
Чтоб Аурарис-носорог
Напасть на спящего не мог,
Чтоб бегемота Гумаре
Не окружили на заре
И чтобы Азо-крокодил
От озера не отходил;
То благосклонен, то суров,
За хвост он треплет рыжих львов.
Но, видно, и ему невмочь
Спасти деревню в эту ночь!
Как стая бешеных волков,
Враги пустились… Страшный рев
Раздался, и в ответ ему
Крик ужаса прорезал тьму.
Потом всё стихло, лишь порой
Среди зловещей тишины
Звучал меча удар глухой
Иль треск ломаемой стены.
Отважно племя Гурабе,
Давно приучено к борьбе,
Но бой ночной — как бег в мешке,
Копье не держится в руке,
Они захвачены врасплох,
И слаб их деревянный бог.

Дубину поднял негр; старик
Увертливый к земле приник,
Пустил копье, успел скакнуть
Всей тяжестью ему на грудь,
И, оглушенный, сделал враг
Всего один неловкий шаг,
Упал, и грудь его рассек
С усмешкой старый человек.
Шептались воины потом,
Что в миг, как был он под ножом,
Как будто огненный язык
Вдруг из груди его возник
И скрылся в небе словно пух.
То улетал могучий дух,
Чтоб стать бродячею звездой,
Огнем болотным в тьме сырой
Или поблескивать едва
В глазах пантеры или льва.

Порою от насмешек слуг
Он убегал на ближний луг,
Где жил, привязан на аркан,
Большой косматый павиан.
В глухих горах Ато-Гано
Его поймал не так давно
И из-за прихоти привез
В Адис-Абебу, город роз.
Он никого не подпускал,
Зубами щелкал и рычал,
И слуги думали, что вот
Он ослабеет и умрет.
Но злейшая его беда
Была собаки; те всегда
Сбегались лаять перед ним,
И, дикой яростью томим,
Он поднимался на дыбы,
Рыл землю и кусал столбы.

Давно французский консул звал
Любимца негуса, Гано,
Почтить большой посольский зал,
Испробовать его вино,
И наконец собрался тот
С трудом, как будто шел в поход.
Был мул белей, чем полотно,
Был в красной мантии Гано,
Прощенный Мик бежал за ним
С ружьем английским дорогим,
И крики звонкие неслись:
«Прочь все с дороги! Сторонись!»

А в это время Мик, в саду
Держащий мула за узду,
Не налюбуется никак
Ни на диковинных собак,
Ни на статуи у дверей
Крылатых каменных зверей.
Как вдруг он видит, что идет
Какой-то мальчик из ворот,
И обруч, словно колесо,
Он катит для игры в серсо.
И сам он бел, и бел наряд,
Он весел, словно стрекоза,
И светлым пламенем горят
Большие смелые глаза.
Пред Миком белый мальчик встал,
Прищурился и засвистал:
«Ты кто?» — «Я абиссинский раб». —
«Ты любишь драться?» — «Нет, я слаб». —
«Отец мой консул». — «Мой вождем
Был». — «Где же он?» — «Убит врагом». —
«Меня зовут Луи». — «А я
Был прозван Миком». — «Мы друзья».

И Мик, разнежась, рассказал
Про павиана своего,
Что с ним давно б он убежал
И не настигнули б его,
Когда б он только мог стянуть
Кремень, еды какой-нибудь,
Топор иль просто крепкий нож;
Без них в пустыне пропадешь.
А там охотой можно жить,
Никто его не будет бить,
Иль стать царем у обезьян,
Как обещался павиан.
Луи промолвил: «Хорошо,
Дитя, что я тебя нашел!
Мне скоро минет десять лет,
И не был я еще царем.
Я захвачу мой пистолет,
И мы отправимся втроем.
Смотри: за этою горой
Дождитесь в третью ночь меня;
Не пропадете вы со мной
Ни без еды, ни без огня».
Он важно сдвинул брови; вдруг
Пронесся золотистый жук,
И мальчик бросился за ним,
А Мик остался недвижим.
Он был смущен и удивлен,
Он думал: «Это, верно, сон», —
В то время как лукавый мул
Жасмин и розы с клумб тянул.

Угрюмо слушал павиан
О мальчике из дальних стран,
Решившем так легко потом
Стать обезьяньим королем.
Звериным сердцем чуял он,
Что в этом мире есть закон,
Которым каждому дано
Изведать что-нибудь одно:
Тем — жизнь средь городских забав,
Тем — запахи пустынных трав.
Но долго спорить он не стал.
Вздохнул, под мышкой почесал
И пробурчал, хлебнув воды:
«Смотри, чтоб не было беды!»

Они боялись — их найдут.
Кругом сновал веселый люд:
Рабы, сановники, купцы,
С большими лютнями певцы,
Послы из дальней стороны
И в пестрых тряпках колдуны.
Поклонник дьявола порой
С опущенною головой
Спешил в нагорный Анкобер,
Где в самой темной из пещер
Живет священная змея,
Земного матерь бытия.
А ночь настала — снова в путь,
Успели за ночь отдохнуть,
Итти им вдвое веселей
Средь темных и пустых полей
И наблюдать с хребта горы
Кой-где горящие костры.

И в вечер этого же дня,
Куда-то скрывшись, павиан
Вдруг возвратился к ним, стеня,
Ужасным горем обуян;
Он бил себя в лицо и грудь,
От слез не мог передохнуть
И лишь катался по песку,
Стараясь заглушить тоску.
Увидя это, добрый Мик
Упал и тоже поднял крик
Такой, что маленький шакал
Его за милю услыхал.
И порешил, пускаясь в путь:
«Наверно, умер кто-нибудь».
Луи, не зная их беды,
К ручью нагнулся поскорей
И, шляпой зачерпнув воды,
Плеснул на воющих друзей,
И павиан, прервав содом,
Утершись, тихо затянул:
«За этою горой есть дом,
И в нем живет мой сын в плену.
Я видел, как он грыз орех,
В сторонке сидя ото всех.
Его я шепотом позвал,
Меня узнал он, завизжал,
И разлучил нас злой старик,
С лопатой выскочив на крик.
Его немыслимо украсть,
Там псы могучи и хитры,
Нельзя и думать, чтоб напасть,
Там ружья, копья, топоры».
Луи воскликнул: «Ну, смотри!
Верну я сына твоего,
Но только выберешь в цари
У вас меня ты одного».
Он принял самый важный вид,
Пошел на двор и говорит:
«Я покупаю обезьян.
У вас есть крошка павиан,
Продайте!» — «Я не продаю», —
Старик в ответ. «А я даю
Вам десять талеров». — «Ой! Ой!
Да столько стоит бык большой.
Бери». И вот Луи понес
Виновника столь горьких слез.
Над сыном радостный отец
Скакал, как мячик; наконец
Рванул его за хвост, любя.
«Что, очень мучили тебя?» —
«Я никаких не видел мук;
Хозяин мой — мой первый друг!
Я ем медовые блины,
Катаю обруч и пляшу,
Мне сшили красные штаны,
Я их по праздникам ношу».
И рявкнул старый павиан:
«Ну, если это не обман,
Тебе здесь нечего торчать!
Вернись к хозяину опять.
Стремись науки все пройти:
Трубить, считать до десяти…
Когда ж умнее станешь всех,
Тогда и убежать не грех!»

Еще три дня, и их глазам
Предстал, как первобытный храм,
Скалистый и крутой отвес,
Поросший редкою сосной,
Вершиной вставши до небес
И упершись в дремучий лес
Своею каменной пятой.
То был совсем особый мир:
Чернели сотни круглых дыр,
Соединяясь меж собой
Одною узкою тропой;
И как балконы, здесь и там
Площадки с глиной по краям
Висели, и из всех бойниц
Торчали сотни страшных лиц.
Я, и ложась навеки в гроб,
Осмелился бы утверждать,
Что это был ни дать ни взять
Американский небоскреб.
В восторге крикнул павиан,
Что это город обезьян.

Долина им была видна,
Деревьями окружена,
И посреди большой утес,
Что мхом и травами оброс.
На нем один лежал Луи
И раны зажимал свои.
Вперив в пространство мутный взор,
Чуть поднимал он свой топор,
А восемь яростных пантер
Пред ним крутились; из пещер
Еще спешили… Отражал
Всю ночь их мальчик и устал.
Как град камней, в траву полян
Сорвалась стая обезьян,
И силою живой волны
Пантеры были сметены
И отступили… С плачем Мик
К груди товарища приник.
Луи в бреду ему шептал,
Что он царем и здесь бы стал,
Когда б не гири на ногах,
Не красный свет в его глазах
И не томящий; долгий звон…
И незаметно умер он.

И над могилой друга Мик
Запел: «Луи, ты был велик,
Была сильна твоя рука,
Белее зубы молока!
Зачем, зачем, зачем в бою
Не принял помощь ты мою,
Зачем, зачем, когда ты пал,
Ты павиана не позвал?
Уж лучше б пуля иль копье
Дыханье вырвало твое!
Ты не померишься с врагом…
Все это кажется мне сном!»
Завыл печальный павиан,
Завыла стая обезьян,
И вот на шум их голосов,
Горя как месяц в вышине,
Явился мощный Дух Лесов
Верхом на огненном слоне,
Остановился и взглянул,
И грозно крикнул Мику: «Ну?»
Когда ж узнал он обо всем,
Широким пальмовым листом
Он вытер слезы на глазах…

«Я перед Миком в должниках:
В ту ночь, как племя Гурабе
Изнемогало в злой борьбе,
Болтая с месяцем как раз,
Я не пришел к нему, не спас.
О чем бы ни мечтал ты, Мик,
Проси — все даст тебе старик».
И поднял руки Мик свои
И медленно проговорил:
«Мне видеть хочется Луи
Таким, каким он в жизни был». —
«Он умер». — «Пусть и я умру». —
«Но он в аду». — «Пойду и в ад!
Я брошусь в каждую дыру,
Когда в ней мучится мой брат». —
«Ну, если так — не спорю я!
Вдоль по течению ручья
Иди три дня, потом семь дней
Через пустыню черных змей.
Там у чугунной двери в ад,
С кошачьей мордой, но рогат,
Живет мой дядя; ты ему
Скажи, что я тебя прислал,
И, след за ним вступив во тьму,
Увидишь ты, кого искал.
Но я не скрою ничего:
Знай, если только там твой брат,
То ты, поцеловав его,
Дороги не найдешь назад.
Тому, кто раз туда попал,
Помочь не в силах даже я.
Смотри ж!» Но Мик уже бежал
Вдоль по течению ручья.

Как было радостно опять
Для Мика солнце увидать.
Услышать ветер и родник,
И попугаев резкий крик!
Он сделал из волос силок
И жаворонка подстерег,
И выпустил его, одно
Сначала дав ему зерно.
Опять, влюбленный в Божий свет,
Свободный жаворонок ввысь
Помчался, и ему вослед
Надежды Мика понеслись.
Когда же птица с высоты
Упала камнем, чуть дыша,
«Ну что? Скажи, что видел ты?» —
Мик теребил его, спеша.
«Я видел красных райских птиц,
Они прекраснее зарниц,
В закатных тучах гнезда вьют
И звезды мелкие клюют.
Они клялись мне, что твой друг
Попал в седьмой небесный круг,
Перед которым звездный сад
Черней, чем самый черный ад».

Мик дал ему еще зерно,
Целуя и прося одно,
И взвился жаворонок вновь,
Хоть в нем и холодела кровь.
Он только через день упал
И больше часа не дышал,
Но наконец проговорил:
«Средь отдаленнейших светил,
За гранью Божьего огня
Я встретил ангела, что пел
Про человеческий удел,
Алмазным панцирем звеня:
«Пусть ни о чем не плачет Мик:
Луи, он счастлив, он в раю,
Там Михаил Архистратиг
Его зачислил в рать свою».

И Мик, целуя горячо
Его, сказал: «крылатый друг,
Молю, вот съешь зерно еще
И полети в надзвездный круг».
И жаворонок третий раз
Поднялся и пропал из глаз.
Три дня ждал жаворонка Мик
И к ожиданию привык,
Когда свалился на песок
Холодный пуховой комок.
Такое видеть торжество
Там жаворонку довелось,
Что сердце слабое его
От радости разорвалось.

«Пусть Бог хранит тебя за то!» —
Вскричал Дуглас, забывши злость. —
«Идем! и в Глазго, и в Бордо
Слоновья требуется кость».
Вплоть до утра работал Мик,
Хвосты и гривы мулов стриг
И чистил новое свое
Шестизарядное ружье.

Сто тридцать ящиков вина,
Сто тридцать ярдов полотна
Подносит негусу Дуглас
И начинает свой рассказ:
«О, государь, из всех даров,
Что поднести тебе готов
Седой расслабленный старик,
Одно сокровище есть — Мик.
Я караван оставил свой
Ему, и он теперь богат.
В Адис-Абебе зашумят,
Что это нагадрас большой.
Его в верховный свой совет
Прими и совещайся с ним.
Он защитит тебя от бед
Умом и мужеством своим».
Орлиный светлый взгляд один
На Мика бросил властелин
И словно душу обнажил,
И в мозг проник и сердце вскрыл;
И, улыбнувшись, сделал знак,
Обозначавший: будет так.
В Адис-Абебе не найти
Глупца, который бы не знал,
Что Мик на царственном пути
Прекрасней солнца воссиял.
С ним, благосклонен и велик,
Советуется Менелик,
Он всех отважней на войне,
Всех уважаемей в стране.

В Адис-Абебе нет теперь
Несчастного иль пришлеца,
Пред кем была б закрыта дверь
Большого Микова дворца.
Там вечно для радушных встреч,
Пиров до самого утра,
Готовится прохладный тэдж
И золотая инджира.
И во дворце его живет,
Встречая ласку и почет,
С ним помирившийся давно
Слепой старик, Ато-Гано.

Два отрывка из абиссинской поэмы

…Они бежали до утра,
А на день спрятались в кустах,
И хороша была нора
В благоухающих цветах.
Они боялись: их найдут!
Кругом сновал веселый люд,
Рабы, монахи, иногда
На белых мулах господа,
Купцы из дальней стороны
И в пестрых тряпках колдуны;
Поклонник дьявола порой
С опущенною головой
Спешил в нагорный Анкобер,
Где в самой мрачной из пещер
Живет священная змея,
Земного матерь бытия.
А ночь настала — снова в путь!
Успели за день отдохнуть,
Идти им вдвое веселей
Средь темных и пустых полей
И наблюдать с хребта горы
Кой-где горящие костры;
Гиена взвоет на пути,
Но не посмеет подойти;
В прохладной тине у реки
Вздохнут усталые быки,
И вновь такая тишина,
Что слышно, как плывет луна.
Потом пошли они в глуши,
Где не встречалось ни души,
Где только щелканье стрекоз
Звенело в зарослях мимоз
И чудился меж диких скал
Зверей неведомых оскал.
Луны уж не было; и высь
Как низкий потолок была,
Но звезды крупные зажглись,
И стала вдруг она светла,
Переливалась… а внизу
Стеклянный воздух ждал грозу.
И слышат путники вдали
Удары бубна, гул земли,
И видят путники, растет
Во мгле сомнительный восход.
Пред ними странный караван,
Как будто огненный туман,
Пятьсот огромных негров в ряд
Горящие стволы влачат,
Другие пляшут и поют,
Трубят в рога и в бубны бьют,
А на носилках из парчи
Царевна смотрит и молчит.
То дочка Махомет-Али,
Купца из Йеменской земли,
Которого нельзя не знать,
Как важен он, богат и стар,
Наряды едет покупать
Из Дире-Дауа в Харрар.
В арабских сказках принца нет,
Калифа, чтобы ей сказать:
— «Моя жемчужина, мой свет,
Позвольте мне вам жизнь отдать». —
В арабских сказках гурий нет,
Чтоб с этой девушкой сравнять.

…И лишь тогда бывал он рад,
Когда глядел на водопад,
Клоками пены ледяной
Дробящийся под крутизной.
К нему тропа, где вечно мгла,
В колючих зарослях вела,
А ниже, около воды,
Виднелись странные следы,
И каждый знал, что неспроста
Там тишина и темнота,
И даже птицы не поют,
Чтоб оживить глухой приют.
Там раз в столетие трава,
Шурша, вскрывается, как дверь,
С рогами серны, с мордой льва
Приходит пить какой-то зверь.
Кто знает, где он был сто лет
И почему так стонет он
И заметает лапой след,
Хоть только ночь со всех сторон?
О, только ночь, черна, как смоль,
И страх, и буйная вода,
И в стонах раненого боль,
Не гаснущая никогда!

Николай Гумилёв

электронное собрание сочинений

Содержание

Стихи

Мик

Два отрывка из абиссинской поэмы

Луи и Мик

Мик абиссинский раб и Луи обезьяний царь

Мик (ранняя редакция)

Мик. Наброски

Мик и Луи

Два отрывка из абиссинской поэмы